Хотя вино уже забрали, Цзян Нин всё равно чувствовал, что от холода напитка его пальцы стынут. Он небрежно покрутил в пальцах край рукава и жестом пригласил гостя присесть.
Ван Хэнъюй не стал церемониться, с лёгким стуком поставил упаковку пива на журнальный столик и вовсе не собирался чинно устраиваться на диване. Заметив, что пол перед диваном в гостиной застелен ковром, он просто уселся на него по-турецки, а затем похлопал ладонью по стоявшему рядом дивану, подзывая Цзян Нина. Выглядел он точь-в-точь как настоящий хозяин этого дома.
Цзян Нин слегка растерянно посмотрел на него:
— Ты что, не мог сесть наверх?
Ван Хэнъюй беспечно отмахнулся, продолжая с усилие сдирать пластиковую обёртку с пивной упаковки:
— На полу уютнее.
Пока он возился с упаковкой, ему вдруг пришло в голову о чём-то спросить, и он повернул голову к Цзян Нину:
— У тебя завтра смена?
Цзян Нин покачал головой, мысленно подумав: ты притащил сюда пиво и только сейчас сообразил спросить, есть ли у меня смена?
— Мне просто скучно… Если тебе нужно на работу, я могу пить и один, — Ван Хэнъюй, казалось, прекрасно понял, о чём он думает, и с улыбкой пояснил: — Просто захотелось найти кого-то, с кем можно поболтать.
Цзян Нин едва ли верил, что такому человеку, как Ван Хэнъюй, может не хватать собеседников, однако вспомнил о другом и поинтересовался:
— Это дядя Фань тебе сказал?
Движения Ван Хэнъюя, открывавшего пиво, на секунду замерли, но в следующее мгновение он с абсолютно невозмутимым видом подцепил пальцем кольцо на жестяной банке:
— О чём это?
В комнате повеяло густым ароматом солода, а затем снова раздался голос Цзян Нина:
— Когда мы только что ужинали, он упоминал тебя.
Услышав это, Ван Хэнъюй тронул губы улыбкой. Расспрашивать, что именно тот говорил, он не стал, а просто повернулся и протянул Цзян Нину одну из банок, выглядя при этом совершенно непринуждённо:
— Ну, тогда я и впрямь пришёл выпить с тобой. Если ты не хочешь, я могу и обратно уйти.
Цзян Нин оценивающе посмотрел на него и лишь спустя мгновение протянул руку, чтобы взять банку. Тихонько усмехнувшись, он просто последовал примеру Ван Хэнъюя и тоже опустился на ковёр. Запрокинув голову, он сделал большой глоток и только после этого произнес:
— Да нет, вовсе не «не хочу».
За ужином Фань Лиян не только завёл разговор о Ван Хэнъюе, но даже уговаривал Цзян Нина подружиться с ним. Дословные слова Фань Лияна звучали так: «Этот паршивец с виду только и делает, что валяет дурака и ведёт себя несерьёзно, но человек он отличный, и характер прекрасный. Пообщайся с ним поближе, поучись у него жизнерадостности, а то всё сидишь тут сычом в одиночестве».
Все эти годы он на самом деле уже давно привык быть один.
У него были друзья, но их присутствие в большинстве случаев никак особенно не влияло на его жизнь.
Однако с того самого дождливого вечера, когда они впервые столкнулись с Ван Хэнъюем — если считать сегодняшний день, прошло всего-навсего три их встречи, — этот человек, которого едва ли можно было назвать другом, появлялся в его жизни с куда большей частотой, чем настоящие «друзья».
Что важнее, на столь наглые и бесцеремонные попытки сблизиться Цзян Нин почему-то вовсе не испытывал отторжения.
Серьёзно обдумав слова Фань Лияна, он вдруг подумал, что в этом предложении есть доля здравого смысла.
Вечером за ужином они с Фань Лияном вспоминали прошлое — как его отец служил в армии, потом заговорили о Ван Хэнъюе, а от Ван Хэнъюя незаметно перешли к личной жизни самого Цзян Нина.
Вдобавок ко всему, сейчас Цзян Нин уже слегка опьянел, поэтому настроение у него было довольно меланхоличным.
Ван Хэнъюй решил, что тот просто не в духе, и не стал затрагивать тяжёлые темы, а вместо этого прямо спросил, что именно наговорил про него Фань Лиян.
Цзян Нин вспомнил все те эпитеты, которыми Фань Лиян наградил Ван Хэнъюя за столом: «мелкий паршивец», «мартышка», «молодой господин», «наш домашний тиран»… каких только прозвищ не было.
Но судя по тону, Фань Лиян искренне любил Ван Хэнъюя.
Прислонившись спиной к стоявшему позади дивану, Цзян Нин одной рукой держал банку пива, а другую упер ладонью в пол и, повернув голову, посмотрел на собеседника:
— Расскажешь мне о своей службе в армии? То, что я услышал от дяди Фань, пробудило во мне немалый интерес.
Спросив об этом, Цзян Нин тут же подумал, что это, пожалуй, прозвучало слишком бестактно:
— Впрочем, если об этом неудобно говорить, ничего страшного, я так, к слову пришлось.
— Удобно, с чего бы этому быть неудобно! — Раз Цзян Нин был не против послушать, Ван Хэнъюй, разумеется, с удовольствием готов был рассказать.
Конечно, из-за секретности некоторых операций о многом распространяться было нельзя, но Ван Хэнъюй всё же выбрал то, чем мог поделиться, и поведал немало интересного.
Обладая от природы болтливым характером и рассказывая о хорошо знакомой ему сфере, он мгновенно разговорился.
— Дядя Фань наверняка вылил на меня кучу помоев, да? Когда я только попал в армию, был ещё совсем зелёным мальчишкой, к тому же совсем молодым. Настоящий первый бунтарь во всём подразделении, наверное, от меня у него голова шла кругом. Хоть он с нами и строжил вечно — заставить нас подниматься посреди ночи на внезапные марш-броски было обычным делом, — человек он всё-таки золотой.
— Жаль только, что сразу после того, как он довел наше призывное поколение, его перевели в запас. Когда он уходил, мы как раз были на воздушных учениях и даже не успели его проводить. А когда приземлились, он уже был на железнодорожном вокзале. Мы тогда долго об этом сожалели, а позже я услышал, что он устроился в гражданскую авиацию. Поскольку возможности встретиться больше не представилось, я сегодня жутко удивился, столкнувшись с ним в аэропорту.
Цзян Нин в знак согласия кивнул:
— Да, он действительно назвал тебя бунтарем.
Ван Хэнъюй сморщил нос, и голос его взлетел на пару тонов выше:
— Я так и знал!
Заметив, как тот забавно подпрыгивает на месте, Цзян Нин улыбнулся, но ничего не ответил.
Ван Хэнъюй продолжал болтать о том о сём, а Цзян Нин спросил его, правду ли говорят, что он участвовал в военных учениях и авиашоу — только что Фань Лиян обмолвился об этом, и Цзян Нин был весьма удивлён.
Ван Хэнъюй с гордым видом задрал подбородок:
— Ещё бы! Я же был ведущим в паре!
При этих словах Ван Хэнъюй невольно вспомнил инцидент недавних дней, который до сих пор не давал ему покоя, и возмущенно воскликнул:
— Ради участия в той выставке мы тренировались день и ночь! Я мог бы с закрытыми глазами управлять самолётом и выполнять всю программу учений. И ты представляешь, что я почувствовал, когда услышал твои слова о том, что я недостаточно круто закладываю виражи? Это же было чистейшей воды оскорблением всей моей профессиональной карьеры!
Цзян Нин на мгновение опешил — он никак не ожидал, что его случайная фраза вызовет у Ван Хэнъюя такую бурную реакцию. Бессильно улыбнувшись, он протянул руку с банкой пива и легонько стукнулся ею о банку собеседника. Звук от столкновения жести вышел глухим, но мягкий смех Цзян Нина проник прямо в сердце Ван Хэнъюя, и в тот самый миг, пока тот ещё не успел прийти в себя, в каждом уголке его души один за другим распустились пышные фейерверки.
Разноцветные, ослепительно яркие.
Цзян Нин с улыбкой произнёс:
— Моя вина, приношу свои извинения уважаемому командиру воздушного судна!
Ван Хэнъюй опомнился и с неловким выражением лица отвёл взгляд:
— Кхм… Ладно, так и быть, прощаю!
Наблюдая за тем, как он улыбается, Цзян Нин заметил, как с его лица исчезла привычная отстранённая холодность, сменившись мягким выражением. Возможно, из-за выпитого алкоголя он стал чуть более разговорчивым и снова спросил:
— А тебе доводилось участвовать в каких-нибудь эскортных миссиях? Ну, например, в эвакуации соотечественников из-за рубежа или в военно-морских патрулях?
Ван Хэнъюй, всё это время внимательно следивший за малейшими изменениями на его лице, сделал глоток пива и покачал головой:
— В эвакуациях не участвовал, у нашей страны таких операций было всего ничего, до меня очередь не доходила. А вот в морских патрулях…
Цзян Нин, похоже, вошел во вкус: он выпрямился и с послушным, сосредоточенным видом приготовился слушать.
— …Если бы начальство не приказало не слишком свирепствовать, я бы им там такое шоу устроил.
Глядя на то, как оживлённо и вдохновенно Ван Хэнъюй рассказывает о временах своей службы в армии, Цзян Нин словно заразился его улыбкой. Он даже сам не заметил, как на его лице появилось редкое, совершенно расслабленное выражение.
— Неудивительно, что дядя Фань назвал тебя мартышкой!
Ван Хэнъюй возмутился:
— Это совсем другое дело!
Цзян Нин кивнул, спорить не стал.
— А что было потом, когда ты перешёл в гражданскую авиацию? Сильно ли тебе было непривычно?
Ван Хэнъюй поджал губы, задумчиво припоминая:
— Да терпимо. Поначалу, конечно, было немного непривычно — всё-таки многие процедуры отличаются от армейских, но у меня с адаптацией всегда было неплохо.
Военная авиация и гражданская: одна служит стране, другая — народу. Обязанности разные, но обе одинаково важны.
В комнате на мгновение воцарилась тишина, но ненадолго. Ван Хэнъюй быстро перевёл тему и принялся рассказывать курьёзные случаи из своей практики уже после перехода в гражданские линии.
— Как-то раз на эшелоне — я тогда ещё вторым пилотом летел, а командир вышел из кабины, — я остался один в кабине. Включил автопилот, сидеть на самом деле жутко скучно. И вот на той же радиочастоте слышу, как два пилота грузовых рейсов болтают между собой. Кажется, дело было под конец года, и они обсуждали свои годовые премии! Как известно, во всём мире только грузовые авиакомпании могут позволить себе выплачивать нормальные новогодние бонусы. Один из них был из иностранной авиакомпании, так что они всю дорогу трепались по-английски, очень увлечённо. Пока районный диспетчер наконец не приказал им прекратить забивать эфир болтовнёй, разговор так и не закончился.
— А в другой раз, тоже на эшелоне, из-за сильной болтанки я собирался запросить у диспетчера набор другой высоты. Но в ответ диспетчер очень строгим голосом велел мне сохранять текущий уровень и повторил это дважды. Я ещё подумал: что за ЧП такое? И тут же над самой моей головой с оглушительным ревом пронёсся истребитель Цзянь-20.
— С тех пор как я после окончания школы попал в армию и вплоть до увольнения в запас, наш политрук годами вколачивал нам в головы одно требование: достичь полного слияния пилота и машины. Этот звук был буквально выжжен у меня в памяти, я узнал его с первого же мгновения! А потом диспетчер объявил, что ВВС проводят временные учения с использованием высотных трасс, и как только они пройдут, мне разрешат набор.
Ван Хэнъюй вздохнул, не скрывая лёгкого сожаления:
— Когда я тогда смотрел на те длинные белые следы, оставленные в небе прямо над моей головой, на душе было так завидно…
Цзян Нин слушал его вдохновенную речь. Тот увлечённо рассказывал, а Цзян Нин тихо и внимательно слушал, то и дело вставляя короткие реплики в ответ. Он ясно видел, что в глубине души Ван Хэнъюй всё еще скучает по своему истребителю Цзянь-20 куда сильнее, чем по гражданским авиалайнерам. Цзян Нину очень хотелось спросить его: раз ты так сильно это любишь, почему всё-таки уволился?
Но, поразмыслив, он всё же промолчал. В конце концов, это были личные дела собеседника, да и их нынешние отношения еще не зашли так далеко, чтобы делиться абсолютно всем.
Они проболтали довольно долго. Цзян Нин сам не ожидал, что настанет день, когда он сможет просидеть полночи за выпивкой и разговорами с человеком, которого знает едва ли неделю и видел всего три раза в жизни. Беседа затянулась настолько, что они подчистую приговорили всю упаковку пива.
У самого Цзян Нина голова была слабая, к тому же он уже успел слегка захмелеть до прихода Ван Хэнъюя, так что теперь его окончательно разморило.
К счастью, хмелел он тихо и мирно: к тому моменту, когда Ван Хэнъюй заметил неладное, Цзян Нин уже спал, пристроившись на краю дивана.
Ван Хэнъюй слегка откинулся назад и, подражая позе спящего, пристроил голову на согнутую руку, устроившись полулёжа на диване. Он принялся разглядывать лицо человека, находившегося от него всего в нескольких сантиментах.
Во сне с лица Цзян Нина исчезло дневное выражение холодной отстраненности. Сейчас он выглядел удивительно тихим и спокойным, а его бледные от природы щеки слегка порозовели, судя по всему, от выпитого алкоголя.
Глаза были плотно закрыты. Присмотревшись к нему вблизи, Ван Хэнъюй впервые заметил, какие у него длинные ресницы — каждая волосинка лежала отдельно, пушисто и совершенно естественно. Губы были чуть приоткрыты, естественного розоватого оттенка, идеальной формы.
http://bllate.org/book/34850/4301046
Готово:
