В доме с таким ребёнком и до сердечного приступа недалеко, Чэн Ин из-за него то и дело готов был испустить дух. Вряд ли найдётся хоть один родитель, который после тяжёлого рабочего дня захочет вернуться домой и застать картину: сидит чадо с выкрашенными в синий цвет волосами, закинув ноги на журнальный столик, матерится на чём свет стоит да ещё и дымит прямо в лицо. От одного предчувствия подобного впору схватиться за голову от боли. Видя такого Чэн Шэна, Чэн Ин вечно невольно вздыхал: если он с подростковых лет ведёт себя подобным образом и не желает учиться ничему полезному, то как собирается зарабатывать на жизнь, когда во взрослую жизнь шагнет?
Подобное положение дел изменилось лишь после того, как Чэн Ин заболел. Выражаясь пессимистично, Чэн Ин и не подозревал, что смерть может подступиться к нему так близко — настолько близко, что стоило на мгновение потерять сознание, как ему уже выписали бы критическое извещение. Выражаясь оптимистично, не случись с ним этой болезни, Чэн Шэн не повзрослел бы в одночасье из трудного подростка.
Чэн Ин на самом деле сильно переживал: ребёнок, чьё взросление было насильно ускорено, всегда похож на росток, который безжалостно вытянули раньше времени. Сам он тогда находился без сознания и ничего не знал, а позже услышал от старшей медсестры из соседней койки: она рассказывала, что их Чэн Шэн, едва закончив подписывать бумаги, в одиночку усел на корточках у дверей операционной и горько-горько плакал. Чэн Ин до сих пор помнил её слова дословно: «Тот мальчишка так плакал, ох, я даже не знаю, как и описать... Словно... ну словно побитая бродяжная собака».
Слова звучали обидно, но Чэн Ин, дослушав, почувствовал, будто его сердце полоснули ножом — сквозь эту резкость он расслышал лишь одно бесконечное сиротство. Если он уйдёт, то как же их Чэн Шэн останется жить на белом свете совсем один? Продолжит ли драться с людьми, свяжется ли с уличными компаниями, и в один прекрасный день сгинет так, что никто и не узнает? Или станет ежедневно горбатиться на тяжёлой работе за грошовую фиксированную зарплату, не в силах в конце концов скопить даже на покупку машины? Столкнуться с такой жизнью в одиночку — для Чэн Шэна это казалось слишком жестоким.
Судьба справедлива к людям: она отмеряет каждому одинаковое время, и в мгновение, когда Земля совершает оборот, каждый наделен равной долей как мимолетности, так и вечности. Но судьба к людям и несправедлива: никогда не знаешь заранее, кого именно она выберет, чтобы обрушить на него испытания. Иные люди проживают дни свои и находят их пресными и безвкусными, даже не подозревая, как сильно те, кто прикован к постели болезнями, жаждут самой обычной серой повседневности. Они мечтают встать с кровати и вдохнуть воздух, в котором нет больничного запаха хлорки, жаждут, чтобы конечности вновь подчинялись командам тела и перестали быть онемевшими, жаждут обрести относительно здоровое тело, которое пусть изредка и хворает простудой или жаром, но способно восстанавливаться за счет собственных сил. Слишком многие крошечные желания кажутся непозволительной роскошью перед лицом недуга.
Чего Чэн Ин никак не ожидал, так это того, что на второй день после пробуждения в изголовье кровати он увидит Чэн Шэна — с послушно причёсанными черными волосами, такого кроткого и покладистого, что тот даже назвал его папой. Бунтарский возраст у Чэн Шэна начался раньше, чем у обычных детей, и в те времена он терпеть не мог называть его папой или отцом, а лишь бросал сквозь зубы своё эй да у слыша в адрес Чэн Ин.
Столкнувшись с таким преображением сына, Чэн Ин испытал целую бурю смешанных чувств. То, что мальчик меняется к лучшему, приносило ему утешение, но одновременно причина этих перемен невольно наполняла сердце горькой тоской.
Жизнь не оставляла им особого выбора.
Чэн Шэн вошёл в комнату, прихрамывая, и с грохотом захлопнул за собой дверь, выплескивая наружу скопившиеся эмоции, — он даже не догадался отрезать кусок торта и занести Чэн Ин.
Больше всего на свете его раздражало слышать из уст отца слова о том, что тому осталось недолго жить и что в будущем ему придется как-то справляться в этом мире самому. Каждая такая фраза звучала словно ещё не написанное предсмертное письмо, разила острее кинжала и рубила по его растерянному сердцу. Страшно ли ему было? Ещё как страшно. Он боялся, что в один прекрасный день отец внезапно исчезнет, боялся, что, оставшись без взрослого, у которого можно спросить совета, он больше никогда не сможет принять верное решение. Именно поэтому в первый же день болезни отца он сложил своё бесполезное упрямство и в тишине пообещал себе: если отец поправится, он больше никогда не станет драться с кем попало и бросит свои дурные привычки.
Хотя в больнице лежать больше не нужно и требуется лишь ежедневно принимать лекарства, зачем же говорить такие ранящие слова? Чэн Шэн сполз по краю кровати на пол, обхватил колени руками и уставился в пространство пустым, остекленевшим взором.
Лишь глубокой ночью, когда капли дождя забарабанили по оконному стеклу, Чэн Шэн наконец оперевшись на онемевшие ноги поднялся, задернул занавески и вышел в туалет. Толкнув дверь, он наткнулся ногой на аптечный флакон и лишь тогда заметилставшие у порога лекарства, а также медицинский бинт и пластыри. Их оставил отец. Чэн Шэн поднял пузырек, отнес обратно в комнату, подошел к двери комнаты отца и, промявшись минут десять, на цыпочках заглянул внутрь.
В комнате царил кромешный мрак, Чэн Ин уже спал. Чэн Шэн давно привык к такой темноте; привычным движением пробравшись к изголовью, он прислушался к дыханию отца. Ровное дыхание коснулось его пальцев, и Чэн Шэн, молча убрав руку, тихонько вышел из комнаты.
Ночь выдалась на редкость бессонной. Чэн Шэн промаялся до пяти утра, прежде чем его сморил сон, и проспал до самого полудня, пока его телефон не разорвался от бомбардировки сообщениями от Чжао Сяочжоу, который в конце концов дозванивался до него.
— Шэн-шэн, иди гулять.
Чэн Шэн осоловело пробормотал:
— Не пойду.
Чжао Сяочжоу опешил:
— Братец, прошёл целый месяц, а ты всё носа из дома не кажешь. Чем занят-то?
— Занят тем, что добиваюсь человека, — прямо ответил Чэн Шэн.
Чжао Сяочжоу резко подскочил на кровати и взволнованно выпалил:
— Кого это ты добиваешься? Только не говори, что Цветочек!
Чэн Шэн нахмурился, окончательно проснувшись, и поправил его:
— Я добиваюсь своего старшего брата.
— Екарный бабай! — Чжао Сяочжоу от удивления едва не лишился челюсти и недоверчиво переспросил: — Это того самого босса, о котором ты рассказывал? Который такой красивый, богатый и которому суждено не дожить до этой зимы?
Чэн Шэн поник, точно побитый морозцем баклажан, и уныло протянул:
— Он самый.
Чжао Сяочжоу издал изумленный возглас и принялся уговаривать:
— Выбирайся на улицу, всё при мне давай обсудим, я угощу тебя газировкой.
Чэн Шэн толком не выспался и выходить не хотел, но, поскольку они с Чжао Сяочжоу уже давненько не виделись, а друг продолжал засыпать его бесконечными призывами, он всё же собрался и вышел из дома.
Раз уж речь зашла о газировке, значит, пили газировку. Чэн Шэн, покусывая трубочку и разглядывая свежевыкрашенные в цвет полыхающей золы волосы Чжао Сяочжоу, заметил:
— Без обесцвечивания такую шевелюру небось не получить.
Чжао Сяочжоу почесал затылок и выругался:
— Кожу на голове жжет до боли, чёрт!
— Рано или поздно облысеешь, — отозвался Чэн Шэн.
Чжао Сяочжоу взъерошил и без того растрепанные волосы и, не обращая внимания на шпильки Чэн Шэна, перевел тему:
— Шэн-шэн, ты прям как в той поговорке: редко поешь, да метко. Я видел твоего старшего брата — хоть до моей красоты ему далеко, но лицом вполне ничего. Только вот я понять не могу, с какого перепугу тебе понадобилось влюбляться в смертника?
Чэн Шэн покосился на него исподлобья:
— Далеко не всякая любовь в этом мире подлежит пониманию.
Чжао Сяочжоу цокнул языком:
— Ты чего мелешь? Человеческим языком можешь говорить?
Чэн Шэн опустил стеклянную бутылку, слегка склонил голову и серьезно произнес:
— Я и не планировал влюбляться. Просто глядя на него, я постоянно вспоминаю отца и всё тешу себя безумной надеждой, что все эти хворые люди смогут побыстрее поправиться. Сам подумай, как было бы прекрасно, если бы в этом мире не существовало мучительных болезней.
Он не договорил: поначалу-то он вовсе не собирался влюбляться, но потом... кто мог предвидеть то, что случится потом?
Чжао Сяочжоу покачал головой:
— Если бы от моих слов был толк, я бы только об этом и твердил целыми днями. И батя наш не болел бы, и... твой старший брат тоже.
На губах Чэн Шэна мелькнула горькая улыбка: если бы всё и вправду было так просто.
— Хватит хандрить, пошли! Этажом выше как раз игровой центр, пошли рубиться в автоматы, с тебя оплата, с меня угощение!
Чжао Сяочжоу утащил Чэн Шэна играть в видеоигры, и тот увлекся настолько, что совсем потерял счет времени — опомнился лишь тогда, когда на часах стрелки перевалили за шесть вечера. Они поднялись еще на один этаж на фудкорт, перекусили холодной лапшой, погрызли куриные ножки и только после этого отправились по домам.
Чэн Шэн не стал предупреждать Чэн Ин, чтобы тот не оставлял ему ужин, но едва переступив порог и заметив накрытую крышкой еду на столе, с тяжелым сердцем постучал в отцовскую дверь.
— Пап, в холодильнике есть торт, не забудь поесть.
— Попозже поем, — отозвался Чэн Ин, поднимаясь, чтобы открыть дверь, но Чэн Шэн уже успел шмыгнуть обратно в свою комнату.
За весь день они так и не списывались. Шан Сию крайне редко выходил на связь первым, и Чэн Шэн, долго возившийся со смартфоном, в конце концов выудил из ящика ту самую серебряную цепочку. Надев её на неповрежденную ногу, он сделал снимок перед зеркалом в полный рост. При полуприсяде и вытянутой ноге фокус неизменно смещался на цепочку у щиколотки. Цепочка оказалась слишком тонкии, а свет от люминесцентной лампы бликовал, из-за чего фотографировать было тяжело.
Сделав добрую сотню попыток под разными углами, Чэн Шэн отобрал один, наиболее удачный кадр, и отправил Шан Сию.
Покинув спортзал и едва переступив порог дома, Шан Сию получил от Чэн Шэна сообщение, к которому прилагался снимок. Стоило только открыть его, как в глаза бросилась до боли белая, светящаяся щиколотка Чэн Шэна и изящная серебряная цепочка, обвивающая косточку — зрелище, полное томной, невысказанной чувственности. Идеально очерченные лодыжки Чэн Шэна казались круглее жемчуга и глаже нефрита, настолько утонченные, что так и хотелось сжать их в ладони.
Картинка висела уже долго, а Шан Сию всё не отвечал. Чэн Шэн, прижимая телефон к груди, в конце концов не выдержал и напечатал: «Брат, я примерил, мне очень нравится».
Шан Сию ответил: «Угу».
Чэн Шэн широко распахнул глаза: и это всё? Всего одно «угу»?! Подождав еще несколько минут, он убедился: да, ответ состоял ровно из одного слова. Не желая сдаваться, он отправил новое сообщение: «Красиво?»
Шан Сию уставился на эти три вопроса и подумал про себя: у тебя еще хватает совести спрашивать, красиво ли? Ту мою селфи-фотографию, которую ты прислал в прошлый раз с вопросом, красиво ли, я до сих пор храню, а ты снова за своё?
Собираясь уже ответить Чэн Шэну, он неожиданно получил звонок от клиента и был вынужден ответить. Проговорив минут десять, он переключился обратно в мессенджер и тут же натолкнулся на возмущенные реплики Чэн Шэна:
«Почему не отвечаешь?»
«Уважение к собеседникам часом не потерял?»
Судя по всему, тот злился на его обычную привычку отвечать сурово и редко. Шан Сию нашел это забавным: окажись они сейчас лицом к лицу, Чэн Шэн ни за что не осмелился бы сказать подобное. Стоило же переместиться в сеть, как у того откуда-то бралась уйма смелости — в интернете один Чэн Шэн стоил десятка таких же в реальной жизни.
«У меня есть фото получше, хочешь посмотреть?» — ответил он.
Чэн Шэн поспешно отбил: «Хочу-хочу-хочу!»
Уголки губ Шан Сию тронула легкая улыбка, и он тут же переслал Чэн Шэну ту самую сохраненную ранее селфи-фотографию.
Перед глазами возникла черным-черна залитая картинка. Недоумевая, в чём же тут красота, Чэн Шэн в то же время двумя пальцами растянул масштаб. Досталось ровно мгновение — и Чэн Шэн замер. Впервые в жизни ему захотелось провалиться сквозь землю от стыда, молнией тебя рассей, да ты же душу из меня вынимаешь! Шан Сию прислал ему именно то самое пьяное селфи, где он допытывался у цветов граната, хороши ли они собой.
Зачем присылать такое во время флирта...
Чэн Шэн рухнул лицом на кровать и дрожащими пальцами выбил три слова: «Я умер».
Шан Сию в ответ прислал смайлик с мигающим зайчонком.
Плюнув на всё, Чэн Шэн перешел в контратаку: «Ты же обманом выманил ответ, что хочешь показать, а сам подсунул это!»
Шан Сию: «Разве некрасиво? Разве не прелестно?»
Чэн Шэн: «Больше в жизни не хочу видеть эти слова».
Шан Сию: «А по-моему, довольно дерзко».
Чэн Шэн остолбенел: он вдруг сообразил, что собеседник говорит это абсолютно серьезно. Столь неуместная в данный момент фраза вдруг перевернула всё смущение и досаду Чэн Шэна, превратив их совсем в иное чувство — робкого трепета.
Отвечать он больше не смел.
Шан Сию больше ничего не стал отправлять. Чэн Шэн оставался всё тем же Чэн Шэном, однако сам он сейчас испытывал некоторое сожаление, что в прошлый раз не взял пару колец в лавке Ло Чжэня. Забери он тогда кольца, сегодняшняя фотография от Чэн Шэна наверняка оказалась бы снимком руки.
http://bllate.org/book/36411/4522372
Готово: