Нань Цзюемин снова указал на стоявшую рядом тарелочку с крабовым соусом и произнес: А этот соус не похож на ту мазь, что я тогда купил для маленького Цзяна?
Нань Дужо опешил: ???????? Хоть он и не понимал, к чему клонит братец, в этом определенно был какой-то скрытый смысл.
По привычке поддакивая Нань Цзюемину, Нань Дужо закивал: Угу! Похож! Еще как похож! Что это за крабовый соус такой! Если бы не сказали, я бы решил, что это мазь от ушибов и синяков! А если принюхаться, ой, так от него еще и порошком для укрепления костей пованивает!
Цзян Гуйсинь же едва сдерживал смех. Тем не менее, с величайшей самоотдачей оставаясь в своем образе, он с озадаченным видом посмотрел на Нань Цзюемина, вылитый чистый и невинный белый лотос.
Нань Цзюемин снова повернулся к Нань Дужо и произнес: Если подумать, ты ведь уже не ребенок. Неужели собираешься всю жизнь просидеть рядовым мелким клерком на низовой должности, получая пять тысяч юаней оклада, бездельничать и коротать дни в праздности?
Нань Дужо замер: С чего это братец сегодня так резко меняет темы? Только что болтал про крабовые клешни, потом про мазь, а теперь уже добрался до моих жизненных планов?
Нань Дужо оставалось только неловко усмехнуться: Получать пятитысячную зарплату и каждый день объедаться деликатесами — разве такая жизнь не полна свободы? Маленький Цзян наверняка мне безумно завидует!
Цзян Гуйсинь в знак вежливости улыбнулся и кивнул: Быть праздным богачом — тоже великая радость в жизни.
Услышав это, Нань Цзюемин слегка удивился, невольно размышляя, были ли слова Цзян Гуйсиня дежурной вежливостью или искренним признанием. Если это просто пустые любезности — другое дело. Но если он говорил от чистого сердца, неужели это значит, что Цзян Гуйсинь добивается Нань Дужо именно потому, что сам жаждет такой беззаботной и обеспеченной жизни?
Это действительно несколько переворачивало сложившееся у Нань Цзюемина впечатление о Цзян Гуйсине.
Помолчав немного, Нань Цзюемин произнес: А я-то думал, раз маленький Цзян так старается, значит, он человек с большими амбициями.
В мыслях же Цзян Гуйсинь иронизировал: Вы, наследники, назначенные преемниками в компании, конечно, рвете жилы, потому что знаете: ваши старания окупятся, стоит лишь поднатужить силы, и пойдешь вверх по карьерной лестнице, и даже если успех будет не столь оглушительным, твой тяжкий труд непременно одобрят. У нас же, простых людей, возможности во всем ограничены, поэтому мы, ясное дело, предпочтем побездельничать.
Если Цзян Гуйсинь и не предавался лени, то лишь потому, что ему приходилось выслуживаться перед самым носом у Нань Цзюемина.
Окажись он в иной обстановке, без этой цели, Цзян Гуйсинь вряд ли проявлял бы такое усердие.
Однако объяснять все это подробно он не стал, а лишь с улыбкой произнес: У каждого свои стремления. Любые помыслы заслуживают уважения.
Эти слова тоже были хитростью в духе тайцзи, не позволявшей понять его истинных намерений — искусству вести такие беседы Цзян Гуйсинь как раз и научился у Нань Цзюемина.
Нань Цзюемин и сам изъяснялся именно так: на словах все звучит красиво и правильно, но девяносто процентов из сказанного — пустая болтовня, а оставшиеся десять-двадцать процентов окутаны туманом, так что правду от лжи не отличишь, и над ними приходится хорошенько поломать голову.
Слегка улыбнувшись, Нань Цзюемин произнес: И то верно, такой праздной и свободной жизни Дужо я порой и сам завидую.
Тогда Нань Дужо подхватил нить разговора: Братец, ты ведь у нас пашешь как проклятый, впрочем, на сильных мира сего и нагрузка больше!
Нань Цзюемин заговорил: Кстати говоря, на днях матушка обмолвилась, что хочет похлопотать о твоем устройстве личной жизни. Говорит, женишься — глядишь, и твой нрав немного остепенится.
Услышав это, улыбка на лице Нань Дужо снова застыла: Что сегодня с братцем такое? То заводит разговоры о жизненных планах, то о делах сердечных, прямо как тетки и дядюшки на новогоднем застолье?!
— Но Нань Дужо решительно не смел высказать эти мысли вслух, оставалось лишь глупо хихикать и с хрустом грызть крабовую клешню.
Цзян Гуйсинь на мгновение замер с крабом в руках, с сомнением глядя на обоих, затем наигранно и легко вздохнул, выражая тоску, негодование и меланхолию от того, что предмет его тайной страсти вот-вот отправят на смотрины, после чего тоже принялся с хрустом грызть крабовую клешню.
Нань Цзюемин заметил его гримасы, но давить не стал и, не наседая на них подобно родственникам на семейных обедах, плавно перевел беседу в шутливое русло.
Лишь тогда Нань Дужо снова обрел душевное спокойствие.
Покончив с едой, троица распрощалась.
Нань Дужо лихо умчал прочь на своем Астон Мартин, а Нань Цзюемин сел в личный автомобиль, чтобы заодно подвезти Цзян Гуйсиня домой.
Хотя вести Цзян Гуйсиня домой от офиса было по пути, ехать с ним от баскетбольного зала оказалось уже совсем не по дороге.
И тем не менее, Нань Цзюемин, казалось, уже привык после личных дел подвозить Цзян Гуйсиня домой, даже не задумываясь о том, по пути им или нет.
Устроившись на переднем пассажирском сиденье, Цзян Гуйсинь смотрел в окно на проплывающие мимо уличные пейзажи; на его лице залегла легкая печаль, а в глазах читалось так, будто он обдумывал какую-то сложную задачу.
Нань Цзюемин молча вел машину, храня молчание, позволяя тишине беспрепятственно заполнять салон.
Тихий шелест шин, трущихся о дорожное покрытие, пронесся у самого уха Цзян Гуйсиня, и он решил, что настал подходящий момент заговорить.
С сомнением взглянув на Нань Цзюемина, он изобразил на лице недомолвку и сдержанность.
Бросив на него мимолетный взгляд, Нань Цзюемин обронил: Есть что сказать — говори.
Осторожно подбирая слова, Цзян Гуйсинь произнес: То, что вы сказали за столом... это было сделано намеренно?
О чем именно ты? — с загадочной интонацией переспросил Нань Цзюемин.
Цзян Гуйсинь вздохнул: Вы и впрямь считаете, что я недостоин брата Дужо, и хотите отучить меня от несбыточных мечтаний, поэтому и продолжали меня осаживать? Так ведь?
Услышав это, Нань Цзюемин неожиданно почувствовал легкое раздражение: С чего бы мне вдруг решать, что ты недостоин Дужо?
Цзян Гуйсинь опешил, немного подумал и произнес: Я всего лишь простой смертный, а брат Дужо — молодой господин из клана Нань, к тому же мы оба мужчины. Да и вы сами только что упоминали, что его мать собирается подыскать ему невесту, а в жены ему, должно быть, пророчат девицу из какого-нибудь знатного и влиятельного рода.
Брови Нань Цзюемина слегка сошлись на переносице: Во-первых, я не питаю предрассудков из-за пола. Не знаю, заметил ли ты, но я сам придерживаюсь гомосексуальной ориентации.
Цзян Гуйсинь глубоко вздохнул: Ах, мой кумир совершил передо мной каминг-аут, уи.
Нань Цзюемин продолжил: Во-вторых, его происхождение вовсе не так высоко, как ты себе воображаешь. И среди кандидаток, которых затеяла подыскивать его матушка, вряд ли найдется хоть одна девица из благородного семейства.
О? — Цзян Гуйсинь изобразил удивление. — Почему же?
Хоть он и зовется молодым господином из клана Нань, клан Нань — огромное семейство, и в каждом доме есть свои молодые господа... Скажем так, он не принадлежит к прямой ветви Клана Нань, сам по себе звезды с неба не хватает, никакой реальной власти в корпорации не имеет и занимает там лишь должность с пятитысячным окладом. Какой же девушке из знатного рода захочется выйти замуж за такого мужчину? Нань Цзюемин замолчал на секунду, внезапно осознав, что сказал слишком много и выразился предельно прямо.
http://bllate.org/book/36452/4527991
Готово:
