Толпа взорвалась шумом. Застенчивые девушки покраснели, но большинство рассмеялись с презрением и отвращением. Некоторые, ничего не поняв, сбились в кучки и принялись обсуждать услышанное.
Сюй Чуань с мрачным лицом стоял на меже и рявкнул:
— Работы мало, что ли? Баллы зарабатывать не надо? Какого чёрта языками чешете?
Обернувшись и увидев Сюй Чуаня, большинство сразу замолчали и занялись своими делами. Все они ели мясо, которым тот делился с сельчанами. Говорят же: кто съел чужое угощение, тому неловко говорить дурное о хозяине. Тем более в нынешние времена нехватки продовольствия: если удавалось время от времени поесть мяса, то исключительно благодаря Сюй Чуаню. Поэтому никто не решался возражать.
Но прибывшие недавно переселенцы ничего об этом не знали. Они по-прежнему задирали головы и с недовольством смотрели на мужчину на меже.
Не учётчик трудовых баллов, не староста. Кто он вообще такой?
Особенно злился Ли Чживэй. Он только-только вошёл во вкус собственного рассказа, а его вдруг перебили. Он вытянул шею и вызывающе спросил:
— Товарищ, ты кто такой?
Сюй Чуань не удостоил его даже половиной взгляда. Развернул руль и поехал обратно той же дорогой.
Се Цинъюнь знал, что сегодня проспал. К тому же от его ночлега до полей было далеко, поэтому сейчас он шёл очень быстро. К счастью, накануне он хорошо выспался и усталость, накопленная за несколько дней, исчезла без следа.
Он надеялся лишь на то, что сегодня удача будет к нему благосклонна и ему удастся найти жильё.
Он ещё не дошёл до полей, когда Сюй Чуань стремительно вернулся на велосипеде и резко затормозил прямо перед ним.
Голос его прозвучал очень недружелюбно:
— Ты! Не ходи работать.
— …
Что это на него вдруг нашло?
— …Мне… мне нужно заработать трудовые баллы.
— Да на кой хрен тебе эти жалкие баллы сдались?!
Сюй Чуань внезапно выругался так грубо, что Се Цинъюнь, придерживая козырёк кепки, поднял на него глаза. На висках мужчины от злости вздулись жилы.
Только непонятно, из-за чего он так разозлился.
Есть на свете люди, которые могут позволить себе сердиться когда угодно и на что угодно, ни в чём себя не ограничивая.
Се Цинъюнь отвёл взгляд:
— …Нужно заработать.
Он отступил в сторону, освобождая дорогу, и зашагал к далёким полям.
Сюй Чуань отвернулся и вполголоса выругался:
— Да делай ты что, мать твою, хочешь!
Колёса велосипеда зашуршали по дороге наверх, к горе.
Когда Се Цинъюнь наконец добрался до полей, на него разом устремились знакомые взгляды — презрительные, насмешливые, словно люди увидели саму чуму. И вокруг снова посыпались до боли знакомые слова.
Под намеренно нанесённой жёлтой глиной лицо его вмиг побелело, как бумага. Он горько усмехнулся, но спокойно подошёл к учётчику, отметился и получил задание.
Так значит, он тоже всё узнал. Потому и рассердился.
Ну конечно.
Никто не сможет принять такого. Хотя… сам Се Цинъюнь ничего подобного не делал.
Он работал проворно, механически повторяя движения серпом. Сосредоточенное лицо оставалось спокойным, словно окружающие его вовсе не касались. В одиночестве, как будто под невидимым стеклянным куполом, он молча жал рис.
Хотя он пришёл позже всех, к вечеру собранного им риса оказалось гораздо больше, чем у остальных. Снопы возвышались целой горой.
И всё же за опоздание у него вычли пять трудовых баллов.
Се Цинъюнь ни словом не возразил. И так хорошо. По крайней мере, пять баллов у него осталось.
Он подошёл к старосте, неловко потёр ладони и спросил:
— Староста, насчёт моего… жилья…
Староста озадаченно посмотрел на него, обвёл взглядом людей вокруг, но ещё не успел обратиться к сельчанам, как все разом разбежались. Некоторые даже не стали проверять подсчёт своих трудовых баллов.
Староста неловко скривил губы.
Се Цинъюнь ничего не сказал, молча развернулся и ушёл.
Говорят, богиня удачи милосердно присматривает за людьми: когда им тяжело и трудно, она неожиданно посылает им немного тепла. Всем, кроме…
Него.
Се Цинъюнь словно отчаявшийся призрак, забытый в тёмном углу. Никакой заботы не достаётся ему. Даже капельки… жалости…
Ничего!
Он не завтракал. И не обедал… тоже.
Небольшой продовольственный паёк, выдававшийся прибывшим в деревню переселенцам, Ли Чживэй забрал и раздал другим.
Се Цинъюню ничего не досталось, а значит, нечего было есть.
Солнце уже клонилось к горам. Деревня Лютиао находилась не слишком далеко от посёлка, но и не близко. Се Цинъюнь приехал недавно: во-первых, не знал дороги, а во-вторых, даже если бы сейчас добрался до государственной снабженческой кооперации, та, вероятно, уже закрылась.
Ладно.
Всё равно ничего не купить.
Измученный и голодный, Се Цинъюнь медленно стал подниматься к середине горного склона.
Ничего страшного. Сейчас ещё конец лета, жарко и душно. Можно переночевать и под открытым небом.
А если повезёт отыскать пещеру или иное место, где можно укрыться от ветра и дождя, будет ещё лучше.
Он уже не впервые окажется в такой ситуации.
Дойдя до маленького двора на склоне, он опёрся о калитку в плетёной ограде и перевёл дыхание.
Войти, забрать чемодан и уйти.
Не доставлять никому неприятностей.
Из дома тянулся запах приготовленной еды. Се Цинъюнь остановился у двери и невольно сглотнул несколько раз.
Изо всех сил стараясь утихомирить взбунтовавшийся желудок, он молился, чтобы тот не издал ни одного неуместного звука.
Дверь неожиданно распахнулась.
Сюй Чуань не знал, что гость стоит снаружи. Он равнодушно взглянул на него и вернулся на кухню.
Се Цинъюнь, стараясь удержать вот-вот готовое подкоситься тело, бесшумно вошёл в дом.
На столе стояло несколько тарелок с блюдами, источавшими соблазнительный аромат.
Но он даже не посмотрел на них. Вместо этого уставился в угол главной комнаты: чемодан вынесли из маленькой спальни и поставили у стены. Теперь он выглядел здесь до невозможности чужеродным, словно ожидал, когда хозяин наконец заберёт его и уйдёт.
Веки Се Цинъюня дрогнули. Он подошёл к чемодану, никуда не глядя, и поднял его.
Но едва собрался повернуться, как Сюй Чуань появился с двумя мисками белого риса, насыпанного огромной горкой.
— Поставь!
Тон его был резким, будто мужчина чем-то сильно недоволен.
— …
Се Цинъюнь замер, крепче сжав ручку чемодана.
Сюй Чуань поставил рис на стол и подошёл.
— Тебе уже выделили жильё?
Голос звучал всё так же сердито, словно он до сих пор из-за чего-то злился.
Наверное, злится, что Се Цинъюнь до сих пор не ушёл.
— …
Нет.
Се Цинъюнь сделал шаг назад, пытаясь уклониться от этого властного мужчины.
— …Я… я могу жить где угодно… Большое спасибо.
Он держался очень вежливо. Не хотел вызывать ничьей неприязни и вообще ни с кем связываться.
— Ну ты, мать твою, и неразборчивый!
Сюй Чуань неожиданно выругался.
Ресницы Се Цинъюня слегка затрепетали. Слово «неразборчивый» въелось в него несмываемым клеймом. Такова была его метка.
Все считали его распущенным, готовым без разбору делать подобное с кем угодно.
И неважно, делал ли он это на самом деле…
Его всё равно так называли.
— …Про…
Привычное «простите» ещё не успело слететь с губ,
как чемодан исчез из рук Се Цинъюня.
Его безжалостно швырнули в маленькую спальню.
Затем дверь с грохотом захлопнулась.
— Иди мой руки и ешь!
Снова не допускавший возражений приказ.
Се Цинъюнь ещё не оправился от удивления и с запозданием хотел замахать руками, отказываясь.
Но мужчина уже без лишних разговоров втолкнул его на кухню.
— Живее! — нетерпеливо поторопил он.
У Се Цинъюня всё смешалось в голове. Он послушно вымыл руки в эмалированном тазу и почти машинально вернулся к столу. Происходящее смутно казалось ему сном.
До тех пор, пока…
Ему прямо в руки не сунули миску плотно утрамбованного белого риса.
— Доешь, потом сам приведи комнату в порядок. И не доставай меня.
http://bllate.org/book/36751/4617322
Готово:
