Из-за яркого утреннего солнца парень в платье прищурился и вскинул взгляд на подошедшего Чжоу Чжи.
Уголок его глаза украшала едва заметная родинка, размытая в мягких лучах. Выразительные черты лица, тонкие, чуть сжатые губы — Чжоу Чжи глубоко затянулся, разжигая сигарету, и протянул её «девушке».
За сквозной пеленой сигаретного дыма изящные щёки незнакомца слегка втянулись.
Чжоу Чжи усмехнулся, поднимаясь на ноги:
— Ну, бывай, не за что.
Тот сразу зашёлся надрывным кашлем. Из его рта и носа вырывались сизые клубы; он кашлял тяжело, со стоном, словно выплёвывал собственные лёгкие.
Чжоу Чжи вздрогнул от неожиданности и быстро похлопал его по худой спине. Но рука на мгновение замерла: пока они сидели, он не замечал, насколько этот «незнакомец» высок. Точёный, сухощавый, а мышцы под кожей — упругие, совсем не похожие на женские.
— Потише ты, первый раз, что ли, куришь? — Чжоу Чжи забрал у него сигарету и оглянулся на массивные ворота съёмочной площадки, надеясь дозваться кого-нибудь с водой.
— Отдай, — проговорил «незнакомец».
Голос после кашля был хриплым, сиплым и глубоким — явно мужским.
Чжоу Чжи не сразу сообразил, в чём дело, а сигарета уже снова перекочевала в тонкие пальцы.
Стоило красному рту впитать очередной выдох, как парня снова сокрушил приступ кашля.
Чжоу Чжи не удержался от смешка. Спрашивать о женском платье он не стал — просто уселся обратно на холодный бетон и лёгким толчком локтя задел его точёную талию.
Парень издевательски нахмурился, будто его грязно домогались, бледное красивое лицо заледенело. Он вперил в Чжоу Чжи колючий взгляд, не проронив ни слова.
Чжоу Чжи лишь открыто улыбнулся. Солнечный луч высветил его бледные, породистые черты. В его белизне не было болезненности — просто чистая, фарфоровая кожа, на фоне которой влажные губы казались ярко-алыми. В уголках глаз залегла усталость, но в бровях читалась безмятежность.
— Ладно, давай покажу, как надо, — предложил Чжоу Чжи.
Он поднёс огонёк к короткому окурку, прижался губами ближе, слегка подмяв пальцами фильтр.
Сделал глубокую затяжку, закинул голову, набрал в лёгкие воздуха вместе с дымом. Взгляд его на миг расфокусировался.
Даже сидя у обшарпанной стены, Чжоу Чжи держал спину безупречно прямо. Сбоку его силуэт казался строгим и спокойным. Он чуть сжал губы и медленно выпустил дым — густая белая струя плавно потянулась вверх к ноздрям и лбу.
— Смотри: сначала не глотай. Задержи во рту, а потом вместе с воздухом — в себя. — Чжоу Чжи потушил окурок и с подбадривающей ухмылкой посмотрел на парнишку.
Тот поджал губы и отвёл взгляд от лица Чжоу Чжи на тлеющий кончик сигареты. Ему явно не хотелось слушать нотации, он недовольно скривился.
На нём был яркий макияж: подведённые глаза, алые губы, но кожа оставалась свежей. Чжоу Чжи на секунду задержал взгляд на его рте, сжимавшем фильтр, а затем перевёл взор на золотистый пушок, едва заметный на щеке в лучах утреннего солнца.
Ему вдруг безумно захотелось прикоснуться к этой щеке. И он протянул руку.
Как он и думал: кожа оказалась шелковистой, невероятно нежной. Но вопреки ожиданиям — совсем не тёплой, а ледяной, словно мрамор.
Парень дёрнулся в сторону. Чжоу Чжи опомнился, почесал затылок и беззаботно усмехнулся:
— А платье тебе, кстати, чертовски идёт.
— Это частная территория, — холодно чеканным тоном отрезал парень.
Он не повышал голоса, но в его тоне проскользнуло такое ледяное отвращение, которое не оставляло сомнений: гостю тут не рады.
Сказав это, парень потерял к нему всякий интерес. Он отвернулся, закинул длинную ногу на ногу, выпростав из-под красного шелка гладкое белое бедро. Упёрся локтем в колено и слегка повернулся к восходящему солнцу.
Под палящими лучами парень едва заметно нахмурился. Тонкие длинные пальцы с сигаретой прижались к алым губам, он сделал осторожный вдох. Длинные густые ресницы отбрасывали на фарфоровую щёку трепетную тень, похожую на крыло бабочки.
У Чжоу Чжи на секунду перехватило дыхание.
В следующее мгновение он уже поднялся, отряхнул брюки и небрежно махнул рукой:
— Ну, бывай, мелкий.
Парень даже не повернул головы. Он молча курил, периодически покашливая, пока не научился выдыхать тонкую ровную струйку.
Чжоу Чжи, ничуть не смущённый чужой холодностью, развернулся и неторопливо побрёл обратно.
Не успел он пройти и половины дороги, как в кармане зазвонил пейджер-телефон.
Чжоу Чжи на автомате принял вызов, но уже через секунду застыл как вкопанный:
— Серьёзно?! Отлично, отлично! Уже бегу! Минуту!
Он круто развернулся и во весь опор бросился назад к воротам.
Звонивший из съёмочной группы передал, что режиссёр заметил его у входа и после коротких колебаний решил дать Чжоу Чжи ещё один шанс.
Пробегая через арку, Чжоу Чжи бессознательно поискал глазами парня в красном платье, но того уже не было. В груди проскользнуло непонятное ощущение — не то досада, не то облегчение, — но раздумывать было некогда: он устремился внутрь.
Когда он взмыленный вбежал на площадку, режиссёр сидел у плейбека и разбирал сцену. Чжоу Чжи вежливо поклонился присутствующим. Подойдя ближе, он замер: парень в красном платье восседал на режиссёрском раскладном стуле, а вокруг него суетились двое ассистентов.
Один подавал ему термос с тёплым питьём, другой поправлял макияж.
Сам режиссёр полусидел рядом на корточках и показывал на экран:
— Слушай, эта сцена с курением всё равно не годится. Слишком неуклюже смотрится. Чуть позже переснимем дубль.
Парень сделал глоток, прочищая горло. Обращаясь к режиссёру, он мгновенно сбросил прежнюю ледяную спесь — в его голосе зазвучали ласковые, избалованные интонации.
Он сладко зажмурился, утонув в глубине кресла, и улыбнулся с идеальной покорностью:
— Понял, режиссёр Го~
Режиссёр с тёплой отцовской улыбкой взъерошил его волосы.
Чжоу Чжи неторопливо приблизился. Стоило парню заметить его, как улыбка с красивого лица мгновенно испарилась. Он с холодным видом отдал чашку ассистенту.
— А, Чжоу Чжи! Подходи! — Продюсер махнул ему рукой. Режиссёр тоже повернулся, окинув его спокойным взглядом.
— Здравствуйте, режиссёр Го, здравствуйте, господин продюсер, — Чжоу Чжи почтительно наклонил голову, нервно растирая вспотевшие ладони о швы брюк. — Простите великодушно, ехал всю ночь, вот и опоздал немного.
Режиссёр не стал раздувать из этого драму. Он молча перелистал пару страниц сценария и протянул их Чжоу Чжи:
— Я видел, ты только что общался у ворот с Цзиньяо. Давай сыграешь вот этот эпизод. — Он повернулся к юноше в платье, которого звали Цзиньяо, и мягко осведомился: — Силы есть? Сыграешь с ним в паре?
Цзиньяо лениво откинулся на спинку, одарил Чжоу Чжи равнодушным, скользящим взглядом и сладко зевнул, даже не пытаясь скрыть капризную лень:
— Я что-то устал...
— Ничего страшного, Учитель Нянь, — мгновенно подхватил Чжоу Чжи, растягивая губы в сияющей улыбке. — Я и сам справлюсь, зачем беспокоить молодого господина.
Режиссёр настаивать не стал. Он указал на витрину небольшого магазинчика, попавшую в кадр:
— Ладно. Ступай за прилавок, покажи, на что способен.
— Есть! — Чжоу Чжи сжал листы, рванул к декорации и легко, с одной руки, перемахнул через метровый деревянный прилавок.
Камера включилась. Раздался характерный щелчок протягиваемой плёнки.
Режиссёр дал ему пробы не с самого начала, а из четвёртой сцены — эпизод после того, как персонаж по имени Хань Цзиндун сделает оральные ласки главному герою Бай Го в классе.
Чжоу Чжи уже читал отрывки сценария на первом кастинге и хорошо представлял себе образ Хань Цзиндуна.
Он глубоко вздохнул, быстро пробежал глазами диалог и кивнул оператору.
***
После того дня Бай Го больше не появлялся в школе.
В классе шептались, будто он уезжает за границу и сдавать гаокао не будет.
Хань Цзиндун снова увидел его лишь три недели спустя, в воскресный вечер.
Первый снег этой зимой выпал рано. Вместе с лунным светом он покрыл всю улицу. Тёмно-зелёная табличка с названием «Переулок Удачи» покрылась белыми пятнами. Сам переулок был узким и глубоким.
Переулок Удачи отделял сияющие высотки делового центра от ветхого старого квартала, который вот-вот должны были снести. Старые дома в центре Хуаньши казались извилистой, чужеродной гусеницей под неоновым светом.
Лавка Удач ютилась в самом тупике переулка.
Бабушка лежала в больнице, и Хань Цзиндун приглядывал за магазином. Он не слишком усердствовал — просто бессмысленно смотрел в черновик.
«Эй».
Кто-то окликнул его.
«Немой, пс-с».
«Я к тебе обращаюсь».
Хань Цзиндун не слышал.
Стеклянная витрина прилавка вздрогнула от резкого удара прямо под его руками.
Лишь тогда он медленно поднял голову.
***
Чжоу Чжи выстроил эмоциональный настрой для игры в одиночку и приготовился воображать партнёра, но, встретившись с тёмными, как омут, глазами Цзиньяо, поневоле замер.
Точно так же, как замер Хань Цзиндун в ту снежную ночь при виде Бай Го.
Чжоу Чжи не растерялся и продолжил вести роль.
***
Над входом Лавки Удач горела тусклая лампочка. Её свет падал на Бай Го, делая его и без того бледную кожу совсем белой.
Бай Го носил длинные волосы, хотя в Первой школе парням запрещалось закрывать уши.
Но Бай Го был исключением. Он же «творческая личность», будущий великий художник! Разве можно требовать от гения соблюдения обычных правил? Классный руководитель с готовностью находил ему оправдания.
Отец Бай Го возглавлял крупнейший в городе холдинг и только этой осенью пожертвовал школе компьютерный класс с одним условием: его сына, плетущегося в хвосте по успеваемости, зачислят в лучший экспериментальный класс. Поэтому к выходкам Бай Го все привыкли.
Откуда взялся компьютерный класс, Хань Цзиндуна не волновало, да он и не знал. Зато на уроках физкультуры он тайком пробирался туда и работал за компьютерами.
И свои первые десять тысяч юаней от Бай Го он получил именно там.
И вот теперь Бай Го стоял перед ним в женском платье. Хань Цзиндун опустил взгляд ниже: под красным шелком бёдер ничего не угадывалось. Он мельком подумал, что на Бай Го, скорее всего, нет нижнего белья.
Дальнейший обзор перекрывал прилавок.
Хань Цзиндун снова посмотрел ему в лицо.
Вырез платья был глубоким. На женщине ткань бы натянулась на груди, но у Бай Го грудь была плоской, и шелк свободно отвисал, открывая широкую щель. Когда тот наклонился к витрине, Хань Цзиндун успел заметить в этом разрезе розоватую точку соска.
От Бай Го пахло духами — душными, тяжёлыми, шлейфовыми. Это был аромат не юных школьниц, а изысканной взрослой женщины.
Лицо его было не накрашено, но губы ярчели алой помадой.
В снежной тьме этот алый цвет резал глаза. Хань Цзиндун смотрел только на его губы, пылающие посреди зимней ночи.
Сочные, влажные губы Бай Го казались мягкими, бархатистыми, словно алый вельвет. Они слегка разомкнулись, обнажая ровный ряд ослепительно белых зубов.
Бай Го беспечно, словно у него не было костей, навалился локтями на стеклянный прилавок. На его бледных от холода руках проступали синеватые жилки, а на коже высыпали мелкие мурашки.
И наконец Хань Цзиндун встретился с ним взглядом.
Раскосые, удлинённые глаза Бай Го смотрели надменно и дерзко. Тёмные зрачки выделялись на ярком лице, точно два агата, вправленных в плоть.
Впрочем, скверный характер Бай Го был знаком каждому. Из прежней школы его отчислили за жестокую драку, но отец замял дело деньгами. Первая школа считалась лучшей в Хуаньши, ученики думали лишь об учёбе и в первый же день стали обходить Бай Го стороной, точно чуму.
Лишь Хань Цзиндун не знал, почему все избегают новичка.
Он ничего не слышал.
Если бы слышал — никогда не стал бы просить у Бай Го в долг.
До этого дня Хань Цзиндун считал Бай Го чистым, прозрачным и сияющим алмазом.
Но Бай Го им не был. Он был ядовитым плодом, что гнил сам и отравлял Хань Цзиндуна.
Бай Го поежился от холода и с досадой потёр руки. Реакции Хань Цзиндуна казались ему слишком медленными и заторможенными.
Когда Бай Го раздражался, он слегка прищуривался, уголки глаз опускались, а тонкое лицо становилось хищным и злым.
«Глухой, наработался уже?»
Хань Цзиндун прочитал слова по губам. Несколько секунд он молча смотрел на него, а затем снова уткнулся в черновик, всем видом показывая, что не намерен тратить силы на пустую болтовню.
Витрина снова вздрогнула.
Бай Го не отступал. Он требовательно и беззастенчиво постучал ногтями по стеклу.
Хань Цзиндун, только начавший составлять уравнение, поморщился, едва заметно нахмурился и включил слуховой аппарат.
Бай Го что-то проговорил тихо, едва шевеля накрашенными губами.
Хань Цзиндун снова чуть опоздал с реакцией, слегка повернул голову левым ухом вперёд, обнажая аппарат, и жестом спросил: «Чего тебе надо?»
Бай Го опять цокнул языком, решив, что объясняться с ним слишком сложно.
Он поднял тонкую руку, ткнул пальцем в сигаретную витрину у стены и бросил на прилавок купюру. Его голос прозвучал резко и громко прямо над слуховым аппаратом Хань Цзиндуна:
— Пачку «Лицюнь»!
Хань Цзиндун мельком глянул на деньги и молча повернулся к витрине.
Руки у него были длинными, а магазинчик — тесным, так что он достал пачку, даже не вставая.
Бай Го потянулся за сигаретами, но Хань Цзиндун прижал пачку ладонью к стеклу.
У него были крупные кисти с выпирающими жилами и узловатыми костяшками — в них чувствовалась скрытая, грубая сила. На вид он не прилагал усилий, но выдернуть пачку из-под его руки Бай Го не смог.
Бай Го нахмурился, собираясь ругнуться, но Хань Цзиндун опередил его.
Подушечкой пальца он быстро коснулся своих губ, а затем ткнул в чёрную надпись на пачке: «Курение вредит вашему здоровью».
Затем его ладонь сместилась на край прилавка, где висел пожелтевший листок с размашистой, чеканной надписью от руки:
«Продажа табака несовершеннолетним запрещена».
Бай Го презрительно хмыкнул и хлопнул по стеклу своим удостоверением личности.
Лицо Хань Цзиндуна оставалось непроницаемым. Он перевёл взгляд с его губ на документ: три месяца назад Бай Го исполнилось восемнадцать. На год старше его самого.
Хань Цзиндун разжал пальцы.
Бай Го выхватил сигареты, одарил его злым взглядом, сорвал плёнку и привычным движением взял лежавшую на стойке общую зажигалку.
Снег валил всё сильнее. Крупные хлопья падали густо, словно намереваясь обрушить само тусклое небо.
Навес Лавки Удач защищал их от снега.
Хань Цзиндун любил снегопад: в такие дни все внешние звуки гасли, и весь мир погружался в ту же тишину, в которой он жил всегда.
Бай Го зажал сигарету в пальцах, небрежно опёрся о стойку, подпёр щёку ладонью и, прищурив красивые раскосые глаза, с усмешкой спросил:
— Немой, ты чего уставился?
Хань Цзиндун провел пальцем по сухим губам, сделал короткий жест, которого Бай Го не знал, но интуитивно понял, и качнул головой: «Не смотрел».
— Немой.
Бай Го с улыбкой подался ближе.
Хань Цзиндун замер и медленно поднял взгляд.
У Бай Го были длинные, слегка приподнятые у уголков глаза — по-настоящему красивые, дерзкие и порочные.
Хань Цзиндун отличался от него: он был выше, костистее, шире в плечах, с резкими надбровными дугами и очень тёмными, блестящими на снегу глазами.
Улыбка на лице Бай Го мгновенно угасла. Выражение его глаз стало жестоким. Он припал к левому уху Хань Цзиндуна, где висел слуховой аппарат, и едва заметно шевельну́л яркими губами.
Голос его звучал тихо, половину слов глушил падающий снег, но искажённые звуки пробивались сквозь динамик:
— Будешь пялиться — выколю глаза. Будешь и глухим, и немым, и слепым. Останется только стать послушным щеночком.
Хань Цзиндун молча смотрел на него.
Он чувствовал приторный аромат духов, смешанный со свежим запахом снега.
Бай Го не думал останавливаться. Улыбка вернулась на его лицо, он перемахнул через прилавок верхней половиной тела. Шелковое платье сползло, тончайшая ткань облепила тело, точно прозрачные крылья насекомого.
Плоская юношеская грудь обнажилась ещё сильнее, едва удерживаясь под платьем.
Бай Го с неприкрытой похотью мазнул взглядом по его паху, скрытому за прилавком, и, растягивая слова, прошептал прямо в ухо:
— Эй, немой... Встал, что ли?
Хань Цзиндун дёрнулся, собираясь ответить жестом, но Бай Го перехватил его руку и с силой прижал к стеклу. Запястье Хань Цзиндуна болью отозвалось на удар. Он поднял тяжёлый взгляд.
Бай Го сжал его запястье и на мгновение замер. На его губах возникла хищная, задорная ухмылка:
— А кожа-то у тебя гладкая.
Хань Цзиндун молча смотрел на Бай Го, не двигаясь.
Бай Го наклонился ещё ближе. Он вскинул своё бледное, изящное личико и поднёс влажные, алые губы, источавшие сладостный жар, прямо к правому уху Хань Цзиндуна, где находился слуховой аппарат.
И тихим, соблазнительным шёпотом, полным откровенного искушения, прошептал ему на ухо:
— Отработаешь один раз — спишу двадцатку. Идёт?
***
— Стоп, снято! — рявкнул режиссёр, вскакивая со стула. Лицо его налилось кровью, голос сорвался на фальцет: — Нянь Цзиньяо, ты опять от себя отсебятину несёшь?! Вот он, Хань Цзиндун! Именно это мне и нужно! Между ними искра!
Он повернулся к продюсеру:
— Скажи же! В разы лучше предыдущего претендента!
Съёмочная группа тут же принялась что-то бурно обсуждать.
Нянь Цзиньяо мгновенно выскочил из образа. Чжоу Чжи заметил, как выражение его лица в секунду сменилось на прежнее пренебрежение.
— Весело? — разжимая кулаки, спросил Чжоу Чжи.
Нянь Цзиньяо был высоким. Выпрямившись во весь рост, он заслонил собой свет. Он опустил взгляд, и на его холодном породистом лице вдруг расцвела детская, ангельская улыбка:
— А разве нет?
Завязалась пауза.
Чжоу Чжи прекрасно понял, что мелкий пакостник просто провоцирует его.
Сжав зубы, Чжоу Чжи натянул на лицо самую широкую, елейную ухмылку:
— Очень весело! Раз режиссёр Го с вами согласен, молодым господам виднее. Лишь бы вы были довольны.
Цзиньяо скривился от такой реакции, потерял интерес и, развернувшись, пошёл прочь.
К нему тут же подскочил ассистент с пуховиком. Нянь Цзиньяо вальяжно раскинул руки, позволяя одеть себя, будто весь мир вращался исключительно вокруг него.
Чжоу Чжи проводил его взглядом. Цзиньяо мельком посмотрел через плечо. Чжоу Чжи утрированно раскланялся, а Цзиньяо лишь закатил глаза.
Режиссёр утвердил Чжоу Чжи. Тот еле сдержался, чтобы не подпрыгнуть от радости:
— Спасибо вам огромное! Я выложусь на все сто, обещаю!
— Чжоу Чжи, тут есть один деликатный момент, — продюсер позвал его в сторону.
— Да-да, слушаю!
— Ты ведь... снимался в фильмах категории III?
Нянь Цзиньяо, пивший воду неподалёку, замер. Похоже, он не ожидал такого поворота.
Он медленно повернул голову, прищурился и с ангельски-невинным видом спросил:
— Категория III? Это эротика, что ли? Порнуха?
Улыбка Чжоу Чжи застыла на губах. В холодном воздухе его застывшее выражение лица выглядело почти жалко.
Продюсер с досадой цыкнул на Цзиньяо, а затем мягко сказал Чжоу Чжи:
— Ты не пойми неправильно. Нам твоя игра нравится. Но ты парень молодой, скоро выпуск. Смотри сам: сняться в категории III, а потом сразу сыграть в провокационном гей-кино... Это может сильно ограничить твои амбиции в будущем.
— Всё в порядке, господин продюсер! — с облегчением перебил Чжоу Чжи. — Я не боюсь! Главное — сыграть хорошо. Я готов к любым ролям.
— Что ж, раз ты всё взвесил — отлично. И последнее, — добавил продюсер.
Чжоу Чжи кивнул.
— Во время съёмок никаких сторонних проектов. Режиссёр требует полного погружения. Жить будете в хутунах, оба актёра — в одном номере, чтобы наладить химию. Месяца на три.
— Без проблем! — вызвался Чжоу Чжи.
— С ним в одной комнате?! — подал голос Нянь Цзиньяо.
Продюсер, явно не знавший, как с ним совладать, подозвал режиссёра.
Режиссёр Го только подошёл, как Цзиньяо включил режим капризного ребёнка:
— Второй дядя, я не буду жить ни с кем в одном номере! Если кто-то храпит, я вообще спать не могу.
Чжоу Чжи мгновенно подхватил:
— Я не храплю!
— А если во сне ворочаешься...
— Я как лягу, так и проснусь в той же позе.
—...даже шум дыхания меня бесит.
— Я рот скотчем заклею, честное слово! — выпалил Чжоу Чжи.
— Хватит! — режиссёр Го нахмурился и отмахнулся. — Никаких возражений. Будете жить вместе.
— Но...
— Ещё хоть слово — звоню твоей матери, — отрывистым тоном произнёс режиссёр. — Совсем тебя дома избаловали. Пора выбить из тебя эту барскую дурь.
Нянь Цзиньяо надулся и отвернулся.
Чжоу Чжи тихонько ухмыльнулся, но тут же взял себя в руки.
Получив контракт, Чжоу Чжи с трепетом пробежал его глазами и сразу подписал один экземпляр, вернув его режиссёру. Второй аккуратно свернул и спрятал на самое дно рюкзака под вещи.
Режиссёр был фанатом реализма: он снял этаж в старом переулке-хутуне прямо на территории съёмочной базы, чтобы актёры прониклись духом локации.
Багажа у Чжоу Чжи было с гулькин нос: небольшой рюкзак со сменой белья да зубной щёткой.
Поднимаясь по лестнице, он то и дело сталкивался с ассистентами, носившими наверх мебель: диван, кулер с водой...
Их комната находилась в самом конце коридора. Проход был загромождён коробками. Чжоу Чжи еле пробрался внутрь и замер на пороге.
Нянь Цзиньяо восседал в бархатном кресле-шезлонге, совершенно не вписывавшемся в обшарпанный интерьер, и лениво листал сценарий. Кресло стояло у низкого окна, утреннее солнце красиво подсвечивало его точёный профиль и пушистые ресницы.
— Ты на какой кровати... — начал Чжоу Чжи и осёкся.
Одна кровать была аккуратно застлана шелковым бельём премиум-класса, а на второй свалили весь строительный мусор.
Вопрос о том, кому какая достанется, отпадал сам собой.
Чжоу Чжи бестрепетно бросил свой рюкзак прямо на шелковое покрывало.
— Ты... — Нянь Цзиньяо, до этого игнорировавший его присутствие, взвился на месте.
Чжоу Чжи плюхнулся на шелк, с удовольствием пару раз качнулся и широко улыбнулся:
— Ой, да ещё и постель для меня застелил! Ну зачем же так тратиться, неудобно даже!
Нянь Цзиньяо захлопнул сценарий, от ярости у него перехватило дыхание. Он подскочил к Чжоу Чжи:
— Пошёл вон.
Чжоу Чжи закинул руки за голову, вытянулся и заболтал ногами. Из дырки на его носке задорно торчал палец:
— Куда вон-то?
Лицо Цзиньяо потемнело. Он молча, не мигая, палил Чжоу Чжи взглядом секунд десять.
«Хлоп!» — сценарий полетел Чжоу Чжи прямо в грудь.
Тот ловко поймал его и перелистал. Страницы были испещрены пометками разноцветными ручками, на полях красовались аккуратные комментарии.
Почерк Цзиньяо совсем не вязался с его избалованным видом: уверенный, размашистый, с сильным нажимом.
— А у тебя красивый почерк, мелкий, — хмыкнул Чжоу Чжи. — А я-то думал, ты читать не умеешь.
Цзиньяо вырвал сценарий из его рук и, громко хлопнув дверью, выскочил из комнаты.
Чжоу Чжи пару секунд порадовался победе, как вдруг его осенило: родственные связи молодого господина!
Лицо его моментально побелело: а вдруг этот мелкий мерзавец побежит жаловаться режиссёру Го и его снимут с роли?!
Чжоу Чжи вылетел из комнаты и бросился искать Цзиньяо по всему хутуну, но того и след простыл. Режиссёра на месте тоже не оказалось.
Взволнованный до предела, Чжоу Чжи вернулся в номер.
Толкнув дверь, он замер.
Цзиньяо уже вернулся и как раз сбрасывал с себя то самое красное платье.
При стуке в дверь он замер и обернулся.
Под платьем скрывалось атлетичное, подтянутое тело — не перекачанное, но с отчётливыми рельефными кубиками пресса и изящной линией талии, уходившей в обтягивающие чёрные боксеры.
Чжоу Чжи невольно опустил взгляд. Вспомнив сцену на кастинге, он моментально вспыхнул. Уши и щёки запылали густым румянцем.
Сам Цзиньяо ничуть не смутился. Увидев реакцию Чжоу Чжи, он ехидно прищурился и медленно улыбнулся.
В два шага он сократил расстояние и заступил ему путь, захлопнув дверь прямо за его спиной.
«Бам!» — от звука удара двери Чжоу Чжи подпрыгнул.
Цзиньяо облокотился о стену по обе стороны от его головы, зажимая его в тиски. От него веяло неожиданной мужской силой и широтой плеч.
Чжоу Чжи застыл, не смея шелохнуться. Над самым его ухом раздалось ровное, неторопливое дыхание.
Цзиньяо склонился ниже, прижавшись грудью к его плечу, и произнёс тихо, с бархатной, порочной интонацией, точь-в-точь как его персонаж Бай Го:
— Ну что... Правда встал?
Он обжёг ухо Чжоу Чжи горячим дыханием и ласково прошептал:
— Братец...
http://bllate.org/book/36764/4724164
Готово:
