Линь Гуюань и подумать не мог, что суматоха в Зале Обсуждений Кяньшань была лишь предвестником грядущих бед. Его черная полоса только начиналась.
В заснеженных горах Куньлунь кони вязли в сугробах, едва переставляя ноги. Юноша рассчитывал пустить в ход искусство легкости и добраться до лежащего у подножия городка всего за полтора дня, но на его беду рядом тащился горбун Се. Линь Гуюань скользил по глубокому снегу и перепрыгивал через ущелья так легко, словно шел по ровной дороге, в то время как калека уныло плелся следом, задыхаясь от усталости.
— Братец, братец, погоди... постой! — доносилось сзади прерывистое кряхтение. — Тут... в этих местах медведи водятся... Если я... я отстану, а на меня косолапый выскочит да с-сожрет... то пеняй на себя! Пускай потом все кругом говорят, что ваш Куньлунь... бросает людей в беде... и нет в вас никакого благородства...
Линь Гуюань спрыгнул на заснеженный склон, укрывшись под ветвями раскидистой сосны. Его белые одежды казались продолжением зимнего пейзажа, а дыхание оставалось ровным и спокойным.
— Ты горбун, а не заика, — сухо бросил он.
Миновало немало времени, прежде чем на извилистой горной тропе показалась фигура Се. Опираясь на толстый сук и заметно прихрамывая, он мысленно проклинал Линь Гуюаня на чем свет стоит.
Из-за бесконечных остановок путь затянулся на целых три дня, и лишь к исходу третьих суток они наконец добрались до лежащего у подножия гор городка Безбрежности.
Линь Гуюань надеялся здесь развязаться со своим попутчиком, но горбун, продрогнув в горах до костей, слег с сильнейшим жаром. Он без зазрения совести повис на юноше: пришлось вести его к лекарю, покупать и заваривать целебные травы. Приняв отвар, Се полночи обливался потом, прогоняя простуду. Однако стоило хвори отступить, как он принялся ворчать, жалуясь на убожество и глухомань здешних мест. Линь Гуюань, не привыкший к долгим препирательствам и ненавидевший пустые хлопоты, лишь молча махнул рукой и уступил.
Дальше дорога обещала быть ровной. На почтовой станции Линь Гуюань присмотрел великолепного белого скакуна и подобрал для него сбрую в тон — все сияло безупречной белизной. Горбун Се, стоя в сторонке, лишь косился на покупку и тяжело вздыхал.
Расчесывая щеткой густую гриву, Линь Гуюань спросил:
— И чем ты снова недоволен?
— Ну что ты, как можно! — хохотнул горбун. — Но если говорить начистоту, братец, конь твой никуда не годится.
— Это еще почему?
— Неужто позабыл, что наказывал твой учитель перед уходом? «Веди себя скромно, будь осторожен».
Он заговорщически понизил голос, уморительно подражая велеречивому тону главы Юйсюя:
— Скромно! А что значит скромно? Ты вырядился во все белое, оседлал белоснежного жеребца, да и лицом вышел краше девицы — люди со стороны решат, что к ним сама бодхисаттва Гуаньинь спустилась! Кто ж так по цзянху путешествует? Уж прости за прямоту, книжная премудрость — это твоя забота, а вот в законах вольного люда я побольше твоего смыслю. Учись, пока я жив, юноша!
Линь Гуюань не снизошел до ответа, однако слова горбуна возымели действие. Юноша вернулся в лавку шорника и сменил приметную сбрую на самую простую. Затем заглянул в лавку старьевщика, где присмотрел пару неброских дорожных одеяний. Отказавшись от изящной шпильки, он перехватил волосы обычным лоскутом ткани, собрав их в простой хвост. Длинный меч завернул в холстину, скрыв богатые ножны. Оседлав коня и взмахнув плетью, он теперь выглядел как обычный отпрыск благородного семейства, знающий лишь основы кулачного боя.
Но Се и тут не унимался. Заступив дорогу коню, он заканючил:
— Братец, себе-то ты колеса завел, а калеке прикажешь пешком пыль глотать? Побоялся бы неба, прояви хоть каплю почтения к старости!
— Ты скачешь резвее молодой обезьяны, — парировал Линь Гуюань. — Какое еще почтение к старости?
— Хе-хе, так ведь уродство старит, — заискивающе осклабился Се, отчего бугристые наросты на его лице сделались еще заметнее. — То ли дело ты, братец! Лик твой светел, а коли внешность отражает душу, то и сердце у тебя предоброе. Сжалься над немощным бедняком, ноги от усталости так и гудят, мочи нет терпеть.
— Ты ведь набивался ко мне в ученики? — отозвался Линь Гуюань. — Считай это тренировкой легкости шага. Беги за моим конем, а как увижу успехи, так и быть, покажу пару приемов владения мечом.
— Ну что вы, мастер, куда мне... — залепетал горбун, однако уходить с конного рынка не торопился, придирчиво разглядывая выставленный живой товар.
Линь Гуюань оглядел привязанных у коновязи животных и указал на одно из них торговцу:
— Почтенный, сколько просишь за этого серого?
Старик с лихо закрученными усами ответил с характерным западным выговором:
— Э, сынок, так ведь это не лошадь. Обычный мул: ест мало, нрав смирный, стоит сущие гроши. Одно плохо — бегает не шибко быстро.
Линь Гуюань достал кошель и бросил торговцу мелкую серебряную монету:
— Беру.
Горбун Се лишь с третьей попытки сумел вскарабкаться на спину упрямой скотины и тихонько буркнул под нос:
— Скряга паршивый.
И вот, подгоняя коня и мула, спутники устремились навстречу заходящему солнцу, держа путь к следующему ночлегу.
Согласно карте, впереди их ждал город Ста Радостей — крупное и оживленное поселение у самых границ провинции Ганьсу. С давних времен торговцы, шедшие по коридору Хэси, останавливались здесь на постой. Поговаривали, что этот город никогда не спит: улицы его пестрели вывесками чайных домов, таверн, веселых кварталов и игорных притонов. Местные хвастались, что за звонкую монету здесь можно отыскать сотню способов позабавиться.
При одном упоминании этого места горбун Се пришел в неописуемый восторг. Линь Гуюань, предвкушая скорое избавление от навязчивого попутчика, тоже заметно повеселел. Он даже перестал обращать внимание на сальные шуточки и бесконечные россказни Се о повадках бордельных девиц. Юноша лишь молча ослабил поводья, позволяя коню идти неторопливым шагом, и предоставил горбуну исходить слюной в одиночестве.
Город Ста Радостей служил последним форпостом Западного края. За ним начинался широкий тракт, ведущий прямиком в Срединные равнины.
Земли Запада обширны, но малолюдны. Чтобы добраться от Безбрежности до города Ста Радостей, следовало пересечь бескрайнее безжизненное плато, а затем углубиться в глухие буковые леса. Путь этот таил в себе немало угроз: в чащобе плодились дикие звери, шныряли разбойники и приспешники Демонической секты. Для Линь Гуюаня, мастера боевых искусств, эти опасности не представляли угрозы, однако и уродливый горбун оказался не из трусливых. Навьючив на плечи мешок с провизией, он безропотно плелся позади на своем унылом муле.
Если верить россказням Се, он покинул родной дом еще восьмилетним мальчишкой и с тех пор скитался по свету. Ради куска хлеба ему довелось исходить земли от Срединных равнин до северных рубежей, а оттуда добраться до самого юго-запада. Не раз и не два он заглядывал в лицо смерти, отчего давно перестал ее бояться. Слушая его, Линь Гуюань обернулся. Багровые лучи заката освещали лишь половину уродливого лица попутчика, подчеркивая каждый изъян, однако в глубине его взгляда читалась глубокая, усталая отрешенность, в которой сквозила искренняя печаль.
Впрочем, этот проходимец умел заливать соловьем. За те несколько дней, что они провели вместе, он успел поведать два десятка разных историй своего происхождения, одна невероятнее другой. Линь Гуюань давно списал все его речи на обычное бахвальство и предпочитал не вступать в пустые разговоры.
Отрешенность действительно улетучилась в один миг. Горбун встрепенулся и запричитал в привычной манере:
— Беда, чистая беда! Неужто нам придется ночевать в лесу? Моя дряхлая спина не вынесет такого испытания!
Буковый лес раскинулся в глубокой низине. Переплетенные кроны вековых деревьев почти не пропускали дневной свет, погружая все вокруг в жутковатый полумрак. Продираться сквозь эти дебри было сущим мучением. С наступлением сумерек чаща тонула в кромешной тьме, так что продвигаться вперед удавалось лишь в течение двух-трех часов около полудня, когда сквозь листву пробивались робкие лучи солнца. В остальное же время приходилось зажигать факелы, а едва светило клонилось к закату — разбивать лагерь и разводить костер.
Климат здесь стоял странный — непривычно теплый и влажный. Смастерив из сухой ветки и бычьей жилы простую рогатку, горбун Се ухитрился подстрелить фазана. Вскоре над весело потрескивающим костром уже разносился аппетитный аромат запекающейся дичи. Линь Гуюань же, строго следовавший даосскому воздержанию от мясного, сидел поодаль, прислонившись к стволу векового дерева и молча жуя пресные лепешки.
Се несколько раз предлагал ему угощение, но получал неизменный отказ. В конце концов горбун махнул рукой, оторвал жирную птичью ножку и принялся уплетать ее за обе щеки. Слизывая жир с губ, он блаженно зажмурился:
— Какая прелесть! Сюда бы еще кувшинчик доброго вина — и никакого императорского престола не надо!
Он повернулся к юноше:
— Братец, ладно мясо, но от чарки-то ты не откажешься?
Линь Гуюань не удостоил его ответом. Он лишь откупорил бурдюк и сделал глубокий глоток холодной родниковой воды, после чего небрежно вытер подбородок бледной ладонью и положил руку на колено.
На лице Се отразилось глубокое разочарование:
— «Мясо и вино проходят сквозь утробу, а Будда остается в сердце». Эх, не умеешь ты радоваться жизни!
Внезапно вековые деревья вокруг заходили ходуном.
Спутники мгновенно насторожились. В неверном пламени костра было видно, как вновь содрогнулись вершины буков, роняя на землю сухие листья. А в следующую секунду из непроглядной чащи донесся зловещий, леденящий душу смех.
— Ха-ха-ха-ха! Хи-хи-хи-хи! А-ха-ха-ха-ха!..
Звуки эти, прорезавшие мертвую тишину ночного леса, заставили бы содрогнуться любого.
Оставшийся кусок фазана выскользнул из дрожащих пальцев Се и упал в дорожную пыль. Горбун испуганно уставился на чернеющие кроны:
— Что за нечисть... там скалится?
Сначала хохот доносился откуда-то сверху, но стоило ему затихнуть, как эхо сотен голосов — мужских и женских — грянуло со всех сторон разом, словно по чьему-то невидимому знаку. Смех нарастал, сливаясь в безумный, оглушительный гул. Шум ветра, треск ветвей и замогильный хохот смешались воедино, лишая возможности определить, откуда исходит угроза. Линь Гуюань пружинисто вскочил и с тихим звоном обнажил меч.
— Кто здесь?! Выходи! — крикнул он в темноту.
Горбун попятился к ближайшему стволу и, обхватив себя руками, истошно заверещал:
— Стой, не смей! Спрячься скорее!
— Это плач мертвецов! Те, кто сгинул в этих дебрях, ищут живую душу, чтобы занять ее место!
Линь Гуюань лишь презрительно фыркнул:
— Хватит паясничать! Покажитесь, если в вас осталось хоть капля смелости!
В ответ не прозвучало ни слова. Невидимые твари продолжали заливаться безумным хохотом, который постепенно сменился глухими, надрывными рыданиями — полными такой скорби и тоски, что кровь стыла в жилах.
Внезапный порыв ветра взметнул сухую листву. В переплетении ветвей замелькали бесформенные темные тени, прыгающие с дерева на дерево, однако разглядеть их отчетливо не удавалось.
Выставив вперед горящий факел, Линь Гуюань всматривался в зловещую темноту. Вдруг что-то тяжелое с глухим стуком опустилось ему на левое плечо, отскочило и с шелестом покатилось в густую траву. Юноша протянул руку, нащупал твердый, шероховатый предмет и, поднеся его ближе к огню, обомлел. В руке он держал человеческий череп!
Даже у столь закаленного воина мороз пробежал по коже при виде этой зловещей находки. Что же касается Се, то остатки его самообладания лопнули как струна. Увидев в руках спутника череп, он в ужасе закрыл лицо ладонями и заголосил на весь лес:
— Помогите! Спасите! Призраки! Здесь призраки!
— Прекрати скулить! — Линь Гуюань отшвырнул кость в сторону и схватил Се за воротник. — Живо вставай, проверим, что за тварь над нами потешается!
Но горбун дрожал так сильно, что едва поднявшись на колени, тут же с глухим стуком повалился обратно на сырую землю. Он никак не мог совладать со слабеющими ногами и лишь испуганно кланялся в сторону лежащего в траве черепа, умоляя пустые глазницы о пощаде.
Обругав его последними словами, Линь Гуюань взмахнул мечом и взмыл в воздух. Оттолкнувшись мыском от ствола ближайшего бука, он совершил стремительный бросок вверх, легко касаясь коры вековых исполинов, и за пару мгновений взобрался на самую вершину. Притаившись на раскачивающейся ветке, он осторожно раздвинул густую листву.
Внизу простиралась бездонная черная мгла, а безумный хохот и заунывный плач подступали все ближе, кольцом сжимаясь вокруг оставленного костра.
— Ха-ха-ха-ха! Хи-хи-хи-хи...
— У-у-у-у-у... Хи-хи-хи...
Листва сыпалась дождем под порывами ветра. Линь Гуюань обрушил серию стремительных ударов на пустые ветви:
— Отрепье! А ну покажи свое истинное обличье!
Внезапно густые кроны разошлись в стороны, и из темноты на него уставилась пара горящих багровых глаз!
Встретившись взглядом с неизвестной тварью, Линь Гуюань невольно отпрянул назад. Он покачнулся на скользкой ветке и едва не сорвался вниз. Пытаясь удержать равновесие, он инстинктивно выбросил левую руку вперед — и пальцы его сомкнулись на чем-то мягком, теплом и чрезвычайно мохнатом.
Нечто с писком вырвалось и бросилось наутек. Линь Гуюань тут же ринулся в погоню, однако существо двигалось с поразительной ловкостью. В неверном отблеске далекого костра мелькнул лишь голый ярко-красный зад, и зверь мгновенно растворился во тьме, оставив после себя лишь качающиеся ветви.
Линь Гуюань застыл в полном недоумении.
«Какая, к чертям собачьим, нечисть щеголяет с красным задом?»
«Да еще без штанов и покрытая густой шерстью?»
http://bllate.org/book/36942/4689900
Готово:
