Как только Гу Цзюэ переступил порог, тревожное предвкушение, терзавшее его всю дорогу, наконец улеглась. Он нашарил у двери запасной ключ, отпер замок и, не успев даже рта раскрыть, нос к носу столкнулся с парой убийственно сияющих желтых глаз.
С бесстрастным лицом проглядев в эти глаза ровно три секунды, Гу Цзюэ произнес:
— Слезь, ты, двадцатифунтовый толстяк!
Крупный рыжий кот, глубоко оскорбленный таким выпадом, издал громкое «мяу» и, спрыгнув с обувной тумбы, бросился в гостиную.
Войдя вслед за ним, Гу Цзюэ увидел, что этот самый толстый рыжий кот трется о чьи-то ноги, ластится и заискивает, беззвучно жалуясь на жестокое обращение Гу Цзюэ и выпрашивая за свои страдания сушеную рыбку.
— Опять обижаешь Толстяка? — женщина наклонилась, похлопала кота по пухлому белому животу и подняла голову, улыбнувшись Гу Цзюэ.
Чертами лица и размахом глаз она была неуловимо похожа на сына; в уголках ее глаз при улыбке залегла сеточка мелких морщинок, но она оставалась невероятно красивой, а ее улыбка казалась исполненной наивной, чистой радости — кто бы ни встретился с таким взглядом, его сердце неизбежно смягчалось бы по меньшей мере на треть.
— Мам, а где папа? — Гу Цзюэ опустился на диван.
— До сих пор на совещании, — ответила Цинь Хао, легонько пощекотав кота по лапкам.
— Ты бы поменьше его кормила. Я сейчас глянул — у него на животе уже складки в три слоя.
Гу Цзюэ бросил на кота косой взгляд, пользуясь случаем настучать на него.
— Кажется, и правда прибавил, — Цинь Хао подхватила кота на руки и устроила у себя на коленях, но Толстяк, будучи котом исполинских размеров, при всем желании не мог свернуться аккуратным шариком на чуьих-то коленях: передняя его половина покоилась у Цинь Хао на коленях, а задняя бесформенно свисала на диван, пока он сам, повернув голову, с вызовом смотрел на Гу Цзюэ. Кот был донельзя умен и давным-давно распределил иерархию в доме: Цинь Хао отвечала за кормежку, Гу Чэньфэн был простым уборщиком лотка, а вот Гу Цзюэ являлся не более чем соперником за хозяйскую ласку.
Гу Цзюэ вовсе не собирался опускаться до конкуренции с этим кастрированным двадцатифунтовым чудовищем и молча сидел на диване, ожидая, пока мать сама завяжет разговор. Еще по дороге домой он отправил сообщение, что с ним все в порядке, и хотя о Сэртеле там не было ни слова, отец к этому моменту наверняка уже обо всем узнал, а значит, маме тоже все известно, и сейчас она непременно начнет расспросы.
В школьные годы учителя то и дело клеймили Гу Цзюэ за бунтарский нрав, и он частенько промышлял мелкими пакостями в компании Лу Юаньчжэна, но благодаря смазливой внешности, безупречным оценкам по всем предметам и невероятно крутому, вызывающему всеобщее восхищение духовному телу он с детства слыл тем самым ребенком маминой подруги. Даже когда его ловили на проделках, окружающие сами спешили отыскать для него оправдание. И хотя путь в армию выдался самую малость тернистым, после призыва служба его шла как по маслу, не суля никаких серьезных потрясений. Подобное происходило впервые в жизни: вот так сидеть на диване и ожидать материнского нагоняя. Он еще не успел выработать толстокожесть Лу Юаньчжэна, привыкшего к постоянным разносам, а потому сейчас невольно выпрямил спину.
Цинь Хао рассеянно погладила кота по шерстке, затем перевела взгляд на Гу Цзюэ и прямо спросила:
— Какое духовное тело у Сэртела?
— ...Сибирский тигр, — честно ответил Гу Цзюэ.
Мама действительно обо всем знала, и вторая туфелька наконец со грохотом рухнула на пол. Испытав мимолетное облегчение, Гу Цзюэ тут же ощутил укол тревоги, замирая в ожидании дальнейших вопросов.
— А шерсть у него как? — неожиданно поинтересовалась Цинь Хао, задавая абсолютно неуместный, казалось бы, вопрос. Она почесала кота за ушком, и тот блаженно замурчал.
Встретив неподдельный интерес во взгляде матери, Гу Цзюэ припомнил детали и дал вполне объективную, честную оценку:
— Лощеная, переливается на солнце.
— Должно быть, безумно приятно гладить, — с вожделением протянула Цинь Хао, продолжая усердно трепать кошачью шкурку.
Гу Цзюэ: «...»
Ей-богу, угадать ход мыслей собственной матери было задачей невыполнимой.
— Ладно, размотался за столько времени — марш отдыхать. Я велела нагреть тебе воды, пижаму уже положила, твою любимую синюю. Завтра ведь снова куда-то ехать? — внезапно сменив тему, участливо поинтересовалась Цинь Хао.
— Нужно навестить Сюй... ректора, — Гу Цзюэ едва не споткнулся, чуть не ляпнув привычное домашнее прозвище Сюй Синчао — Лысый Сюй.
— Тебе сначала в душ или сразу нарезать арбуз? Или, может, хочешь профитролей? Я как раз напекла печенья. Во сколько завтра поднять? — Цинь Хао опустила кота на пол и собралась идти на кухню.
— Ничего не хочу. Я сам будильник поставлю, — с сомнением в голосе отозвался Гу Цзюэ.
Он-то настраивался выслушать слезные упреки и долгие нравоучения, но мать не произнесла ни слова упрека — до такой степени, что он даже заподозрил, будто ей донесли неполную информацию, либо отец вовсе умолчал о случившемся слиянии? Нет, он и не пытался скрывать факт состоявшегося слияния, матушка не могла этого не заметить.
Проявив изрядную бдительность, но заметив, что Цинь Хао, судя по всему, и впрямгь не намерена поднимать эту тему, Гу Цзюэ после долгих колебаний все же не выдержал и решил признаться сам:
— Сегодня меня вызывал генерал Инь, заходил разговор... о женитьбе.
— Ах да, я как раз голову ломаю, — обернувшись, озабоченно отозвалась Цинь Хао.
Услышав это, Гу Цзюэ неожиданно даже для самого себя почувствовал облегчение, подумав: ну вот, сейчас все-таки начнется.
Он распрямил плечи, приготовившись к худшему. Но в следующую секунду обеспокоенная Цинь Хао выдала:
— Как по-твоему, мне готовить выкуп невесты, или приданое, или сразу и то, и другое?
Гу Цзюэ: «...»
Нет! Ничего из этого не нужно!
— Мам! — Гу Цзюэ окончательно решил расставить все точки над i. — Я понимаю, что поступил из ряда вон. Если у тебя есть что сказать, говори прямо.
— Разве это не прекрасная новость? — с искренним недоумением переспросила Цинь Хао. — Тебе уже двадцать пять, а ты до сих пор ни с кем не встречался, я уж думала, придется тебя на свидания вслепую отправлять.
Гу Цзюэ: «...»
С чего бы это прекрасно?! К тому же он ни с кем не встречался исключительно из-за собственных высоких стандартов, с какого перепугу ему понадобились бы свидания вслепую? Да он в них отродясь не нуждался! Стоп, куда опять свернул разговор?
— Это совсем другое, — в отчаянии Гу Цзюэ закрыл лицо рукой, чувствуя, как внутри закипает глухое раздражение.
— Ну что ты, малыш, — Цинь Хао снова опустилась рядом на диван, собираясь утихомирить рассерженного ребенка, и заговорила мягко и терпеливо: — Я правда считаю, что это замечательно.
Помолчав с минуту, Гу Цзюэ глухо произнес:
— А я так не считаю.
Как бы он ни старался сдерживаться, в его голосе все же прорезалась обида. Весь день ему приходилось выслушивать чужие поздравления и фальшивые или искренние восторги, и ни единой живой души не волновало, что он сам думает о Сэртеле. На людях Гу Цзюэ не позволял себе показывать и тени подобных эмоций, давая волю жалобам лишь дома, перед матерью.
— Разве он плох? — участливо спросила Цинь Хао, с сочувствием глядя на сына, и пододвинула к нему тарелку с пирожными. — Съешь сладенького, сразу полегчает.
— Не хочу я, — убрав руку, ответил Гу Цзюэ.
В ту же секунду краем глаза он заметил, как рыжий кот, виляя хвостом, подкрался к тарелке с самым хищным видом. Помедлив пару секунд, Гу Цзюэ подхватил тарелку со стола и, глядя сверху вниз на ощетинившийся комочек шерсти, запихнул в рот пару своих любимых лимонных пирожных.
— Так что с ним не так-то? — с прежней тревожностью допытывалась Цинь Хао.
Гу Цзюэ чуть склонил голову набок, размышляя:
— Дело вовсе не в нем. Просто я не хочу на нем жениться.
К его удивлению, Цинь Хао лишь облегченно выдохнула:
— Вот оно что. Пожалуй, надо будет записаться к врачу.
— К какому еще врачу? — нахмурился Гу Цзюэ, ощущая самое дурное предчувствие.
Цинь Хао поспешила его успокоить:
— Ничего страшного, предсварочная паника — дело житейское. Как там в книгах пишут? В общем, сходим к специалисту, побеседуем, и все пройдет.
Гу Цзюэ: «...»
— Да погоди ты... — Гу Цзюэ подался вперед, собираясь объясниться, но совершенно забыл про караулившего добычу кота.
Заметив, что враг отвлекся, Толстяк совершил молниеносный прыжок и всей своей тушей рухнул прямо на тарелку. Пирожные разлетелись в стороны, заляпав Гу Цзюэ с ног до головы.
Опустив взгляд на пристроившегося на его коленях кота, который изо всех сил пытался загрести лапами развалившийся крем, Гу Цзюэ с пугающим спокойствием призвал свое духовное тело — Лебедя.
Злорадно ухмыляясь над котом, еще не осознающим масштабов надвигающейся катастрофы, Лебедь взмахнул крыльями и приволок из кухни пластиковое ведро, в котором плескалось на дне немного воды.
Только теперь кот сообразил, запахло жареным, и попытался смыться. Но Гу Цзюэ перехватил его за шкирку и, невзирая на отчаянное сопротивление, швырнул прямо в воду:
— Марш мыться!
— Мяу-мяу-мяу! — истошно завопил Толстяк, пытаясь выскочить из ведра, которое было ему по колено.
Однако на этот раз Цинь Хао решительно прижала кота ладонью, не давая ему выпрыгнуть, и философски заметила:
— Пора бы его искупать, да.
Впрочем, тащить кота в ванную она не стала, а перевела озадаченный взгляд на Лебедя и недоуменно спросила:
— Погодите-ка, а почему у Лебедя махового пера не хватает?
Стоило кому-то проявить сочувствие, как Лебедь тут же вошел в роль: с жалким видом примостившись на плече у Цинь Хао, птица потерлась щекой о ее щеку и тихонько заскулила.
Только тут Гу Цзюэ вспомнил про инцидент:
— Это тигр Сэртела выдрал.
— Боже мой, да это же вопиющее безобразие! — Цинь Хао бросилась утешать несчастную птицу, напрочь забыв про вовсю мокнущего в ведре кота.
Гу Цзюэ растерянно моргнул:
— ...Чего?
Цинь Хао ласково приговаривала, гладя Лебедя:
— Ничего страшного, матушка раздобудет тебе средство для роста... то есть для перьев.
Помолчав немного и отозвав Лебедя обратно, Гу Цзюэ всё же не выдержал:
— Оно и само прекрасно отрастет, к чему столько хлопот?
— Это же чистой воды домашнее насилие! Как ты говоришь его зовут? Сэртел? Обязательно передам твоему отцу, это уже ни в какие ворота! — Цинь Хао всерьез рассердилась. Ее собственным духовным телом тоже была птица — Птица-секретарь. А для самца хвостовое оперение — святое дело! Выдрать перья из хвоста — подумать только! В каком виде этот бедняга теперь появится на людях? Все это ярко свидетельствует о тяжелейшем стремлении человека к тотальному контролю!
Пусть вслух Гу Цзюэ и открещивался от симпатии к Сэртелу, но слышать подобные обвинения в адрес мужа ему было неприятно, и он поневоле нахмурился, пытаясь защитить его:
— Это не он выдрал, а его духовное тело. К тому же пустяки какие.
— Не хочешь — не говори, я же вижу, как ты своего Стража защищаешь, — вздохнула Цинь Хао, с горечью осознавая, что ее взращенного сына бессовестно прибрали к рукам. Она подхватила ведро, собираясь все-таки домыть кота.
— ...Да я вовсе не... — Гу Цзюэ замялся, но Цинь Хао уже удалилась и попросту не услышала его слов.
Тогда Гу Цзюэ тоже тяжело вздохнул, с каждым мигом убеждаясь, что лишь сильнее закапывает себя, и с холодным презрением покосился на Лебедя:
— Сам заварил эту кашу.
Оборзевшая птица, на которую неожиданно повесили всех собак, дважды пискнула и с обиженным видом растворилась в воздухе.
Гу Цзюэ оставалось лишь снова вздохнуть, с мрачным предчувствием размышляя о собственном туманном будущем: неужели и впрямгь не существует способа избежать этой женитьбы?
http://bllate.org/book/38191/4785619
Готово:
