Что касается внешности, то после завершения новогоднего пиршества во дворецких покоях отец, возвратившись в поместье, обмолвился, что лицом высочество князь Чжао донельзя похож на Священного Государря. При первой встрече Лу Юй не стал всматриваться пристально, но теперь, разглядев как следует, он вовсе не находил этого сходства. По сравнению со Священным Государем черты лица князя Чжао были куда более ясными и мягкими, а особенно его персиковые глаза — струившийся из них взгляд казался неизмеримо чище и полнее чувств.
Происхождение, внешность и талант Цзян Пэйфэна с малых лет приковывали к себе всеобщие взоры. Он уже давно достиг такого уровня в самосовершенствовании, при котором оставался неколебим, кто бы и как на него ни смотрел, однако, ощущая на себе неотступно следовавший за ним и так и не отведённый взгляд высочество князя Чжао, он всё же почувствовал некоторую неловкость: те места, которых касался взгляд князя, словно обжигало языками пламени.
Цзян Пэйфэн вовсе не сердился; в его глазах-персиках читалось столь страстное и искреннее выражение, в котором не было ни малейшего намёка на легкомыслие или дерзость.
С давних пор весенние прогулки и любование пейзажами не обходились без изящной поэзии, украшающей досуг, и нынешний день не был исключением. Сыграв несколько раундов в игру фэйхуалин на тему весны, один прославленный учёный муж предложил присутствующим попить вина и посоревноваться в сложении стихов, дабы не растерять красоту сегодняшней весны.
Император Чуньань в душе тоже весьма жаловал словесность. Он тут же дал согласие и велел Сян-вану задать первую строку. Будучи старшим законным сыном, Сян-ван с малых лет воспитывался на стихах и живописи, а потому обладал поистине неисчерпаемым поэтическим даром.
Повинуясь воле государя, Сян-ван поднялся со своего места, отвесил поклон и произмолвил:
— Раз так, ваш недостойный сын осмелится выставить себя на посмешище и положит начало стихотворению: «Весеннее солнце пробивает туман, осыпая новыми почками ветви».
Окружающие тут же принялись наперебой расточать похвалы, а Император Чуньань и вовсе захлопал в ладоши, не скупясь на одобрение. Сян-ван улыбнулся:
— Отец-император слишком щедр на похвалу; что до поэтического таланта, то вашему сыну, конечно же, не сравниться с другими императорскими братьями.
Император Чуньань произнёс:
— Раз дело обстоит так, то следующую строчку пусть подхватит Ань-эр.
— Тогда ваш покорный сын подхватит: «Ветер теплится, грязь тает, питая травы и деревья», — дабы показать, что всё живое возрождается и полно жизненных сил, — медленно проговорил Ань-ван, поднявшись и отдав поклон.
Зал снова разразился одобрительными кликами. Никто не ожидал, что этот императорский брат не только преуспел в музыке, но и в стихосложении ничуть не уступит другим.
Лу Юй поднял голову, и одобрительная улыбка Цзян Пэйфэна больно кольнула его в глаза. Вспомнив ходившие вроде бы слухи о том, что эти двое обычно сходятся на почве музыки и обмениваются стихами, Лу Юй подумал: если клан Цзян и впрямь поддержит Второго императорского брата в достижении той высочайшей вершины, то Цзян Пэйфэн непременно станет его правой рукой. В ту пору государь и подданные будут жить в полном согласии, и это, без сомнения, войдет в историю как прекрасная легенда...
В сердце Лу Юя поднялось трудно описываемое чувство досады. Он терпеть не мог Ань-вана: чего бы ни желали остальные императорские братья, они хотя бы не скрывали своих стремлений. И только Ань-ван держался так, словно парил над суетой мирского праха, но стоило ему заполучить власть, как он вцеплялся в неё мёртвой хваткой.
Тем временем очередь продолжать стихотворение дошла до принца Хуай. Его стихи не раз удостаивались похвал прославленных мастеров, так что сочинить парную строку для него не составляло никакого труда. Поразмыслив мгновение, он произнёс:
— Ласточки прилетают, иволги спешат, их голоса впервые прорезают тишину.
Едва прозвучала эта строка, как собравшиеся снова принялись цокать языками и восхищаться, а из толпы придворных чиновников донеслись вполголоса обсуждения:
— Слово прорезают подобрано превосходно, можно сказать, поистине божественное озарение.
У Лу Юя от этого пошла кругом голова. В какой-нибудь игре фэйхуалин, где требовалось лишь процитировать стихи предшественников, он бы ещё кое-как справился, но сочинять вирши на ходу — к этому у него поистине не лежала душа, и сегодня он, пожалуй, рискует знатно опозориться.
Полгода назад, когда он, еще ничего толком не понимая, вернулся во дворец, из-за своего неумения держаться в высшем свете он уже успел опозориться не раз и не два, и давно к этому привык. Казалось бы, одним разом больше, одним меньше — невелика беда.
Но... но сегодня ему совсем не хотелось позориться. Не хотелось ударить в грязь лицом перед Цзян Пэйфэном.
Пока он раздумывал об этом, принц Хуай окликнул его:
— А теперь твоя очередь, пятый брат, прошу.
И всё-таки придётся позориться. Лу Юю не оставалось ничего другого, как скрепя сердце подняться, повернуться в сторону императорского трона, отдать поклон в знак признания своей вины и осушить чашу с новым вином.
По правде говоря, эта весенняя прогулка за город затевалась ради отдыха и созерцания пейзажей, а сочинение стихов вперекличку было лишь забавой для развлечения. Князь И отродясь не силён был в словесности, и в подобных поэтических забавах к нему обычно не обращались. Раз уж высочество князь Чжао и сам честно признался в неумении слагать стихи и испил чашу в знак наказания, в дальнейшем его не стали бы слишком сильно теснить и придираться к нему.
Однако в последующих раундах стихосложения очередь продолжать стихи выпадала князю Чжао чуть ли не каждый раз, и в этом сквозила нескрываемая злая воля.
После возвращения во дворец полгода назад князь Чжао редко удостаивался высочайших аудиенций, да и позиция клана Цзян оставалась двойственной — всё это ставило данного принца крови в крайне неловкое положение.
Глядя на то, как Лу Юй снова и снова признаёт вину и пьёт вино, не говоря уже о Синь Шу, у которого рядом с ним давно помрачнело лицо, даже Цзян Пэйфэн не смог скрыть сочувствия.
После ещё нескольких кругов, видя, что лицо Императора Чуньань постепенно темнеет, Сян-ван наконец соизволил подняться со своего места и замолвить за князя Чжао словечко.
Лу Юй опустился на колени, склонив голову. Вокруг по-прежнему зеленела сочная трава и журчали ручьи, но пейзаж, только что радовавший душу Лу Юя, теперь казался до того омерзительным.
Он вспомнил, как Цзян Пэйфэн мгновение назад смотрел на Ань-вана с восхищением, в то время как сам он мог лишь глотать горькое вино у него на глазах.
Не хотел ударить в грязь лицом перед ним — и на тебе, именно этого избежать не удалось. Какая же... досада.
Император Чуньань промолвил:
— Довольно, старый Пятый. Я жалею тебя за те тяготы, что выпали на твою долю в прошлом, и раз уж ты беден в словесности, я не стану строго наказывать тебя сегодня. Вернувшись, просидишь десять дней под домашним арестом — хорошенько подумай там над тем, как впредь не заставлять Меня разочаровываться!
— Благодарю отца-императора за милосердие, — поклонился Лу Юй, и взгляд его сделался туманным и непроницаемым.
— Власть.
Он приподнял голову и на мгновение замер:
— Этот твой сын сознает собственную мелкость и скудость познаний.
— Всё равно необходимо обладать властью.
— Довелось слышать, что Цзян Шаоцин отличается глубокими познаниями и блестящим литературным слогом, поэтому этот твой сын осмеливается умолять отца-императора издать указ, который позволил бы мне обратиться к Цзян Шаоцину за наставлениями.
— Все обиды, всякое терпение и любые желания перед лицом власти могут быть стерты до основания.
Выслушав это, Император Чуньань перевел взгляд на Цзян Пэйфэна:
— Пэйфэн, согласен ли ты?
Из-за выпитых чан вина щеки высочество князя Чжао раскраснелись, а в персиковых глазах заплескался влажный блеск. Однако под этой рябью воды неясно тлел неугасимый огонь, и взгляд его был до того обжигающим...
Сердце Цзян Пэйфэна дрогнуло. Чуть изогнув губы в легкой улыбке, он ответил князю Чжао:
— Слушаюсь волю Вашего Величества.
Автор пишет:
Глава 4. Бегство к своим
Глядя на сидевшего напротив Сюэ Шу, который заливался смехом так, что аж трясся, и вел себя совершенно разнузданно, Лу Юй почувствовал, что ему одновременно хочется и плакать, и смеяться.
В последние несколько дней из-за домашнего ареста Лу Юю запрещалось принимать посторонних посетителей, да и о происходящем за пределами поместья он ничего не ведал. Стоило же истечь десятидневному сроку заточения, как Сюэ Шу, едва завидев, что стража у ворот резиденции снята, первым явился с визитом, явно пристально следя за всеми перемещениями княжеского дома.
Лу Юй смотрел на Сюэ Шу. С тех самых пор, как он познакомился с этим молодым господином Сюэ, Сюэ Шу всегда оставался дерзким, развязным и бросающимся в глаза. Нынче на нём был не фиолетовый наряд, как в день загородной пирушки, а алое длинное облачение с узором в виде облаков, которое по-прежнему резало Лу Юю глаза.
И этот же самый молодой господин Сюэ, будучи ветреным, отнюдь не казался легкомысленным; будучи дерзким, не совершал опрометчивых поступков, в делах и обращении с людьми никогда не оступался, а в глубине души всегда нёс в себе неспешное и выверенное достоинство знатного рода.
И сейчас этот самый молодой господин Сюэ, когда князь Чжао на глазах у всех подвергся государеву гневу и окончательно лишился императорской милости, — едва-едва дождавшись снятия ареста, — пожелал явиться с визитом, добровольно превращаясь в столь заметную мишень. Очевидно, на это не было воли почтенного главы клана Сюэ.
— Цзыцин, — сурово окликнул его Лу Юй. — Учитывая нынешнее положение дел сего князя, мне следовало бы, как того и желает ваш клан Сюэ, отречься от меня и сделать вид, будто никакого пятого принца вовсе не существует. С какой стати ты всё-таки пришёл сегодня?
Сюэ Шу, сидевший в небрежной позе и обмахивающийся складным веером, опешил:
— Что за слова говорит Ваше Высочество? При чём здесь клан Сюэ? Десять дней не видел Ваше Высочество, конечно же, я изрядно соскучился и сильно переживал.
— Сюэ Цзыцин! Ты хоть понимаешь, что в данный момент заявляешься сюда и связываешь себя со мной не только навлекаешь беду на самого себя, но и ставишь свой собственный род в крайне затруднительное положение?
Лу Юй глубоко вздохнул и покачал головой:
— Этот князь знает, что прежде твоя близость со мной происходила вовсе не по твоей воле. На сей раз на поэтическом собрании все воочию убедились, что у меня нет ни величия государя, ни талантов мудреца, и это моё положение, боюсь, сделает моё существование еще более неловким и трудным. Ты вполне мог воспользоваться случаем, чтобы вовремя умыть руки, но сегодня ты всё равно явился. И потому, Сюэ Шу, я спрашиваю тебя ещё раз: зачем ты пришёл сегодня?
Сюэ Шу наконец убрал с лица усмешку, выпрямился на сиденье и сел чинно:
— Ваше Высочество, я ведь уже ответил вам: моё появление здесь никоим образом не связано с кланом Сюэ. И то, о чём я говорил раньше — о своём непреклонном решении следовать за вами, — не было пустыми словами. Сегодня я пришёл по собственной воле, и это никак не касается моего рода.
Сюэ Шу бросил взгляд на слегка ошеломленного Лу Юя, на мгновение замолк и продолжил:
— Вы, возможно, мне не верите, и я понятия не имею, какие у вас планы и замыслы на будущее... Раньше я действительно сближался с Вашим Высочеством и поддерживал с вами тесные отношения исключительно по приказу клана, но теперь я и вправду сам хочу следовать за Вашим Высочеством.
— Почему? — тихо спросил Лу Юй.
— С детских лет я общался лишь с благородными людьми и повидал немало изнеженных роскошью молодых господ из знатных семей, которые прожигали жизнь день за днём. По правде говоря, когда я поначалу узнал, что семья велела мне сблизиться с мальчишкой из глухой провинции, обладающим робким нравом, в душе я действительно испытал некоторую горделивую насмешку, полагая, что этот человек наверняка невежественен, жаден до развлечений и привык плыть по течению. Но проведя с Вашим Высочеством несколько месяцев, я обнаружил, что у Вашего Высочества в груди бьётся упорно стремящееся вверх сердце благородного мужа. Я знаю, что клан Сюэ не питает надежд на Ваше Высочество, и понимаю, в сколь сложном и неловком положении вы находитесь. Вы кажетесь человеком, который ни за что не борется и редко появляется на людях, но вы ведь никогда не говорили, что сдаётесь, не так ли? Каждый раз, когда я приходил с визитом в княжескую резиденцию, Ваше Высочество почти всегда заставали за учебой и постижением наук. Видя ваши перемены за столь короткий срок, я проникся к вам искренним и глубоким уважением, а также искренне радуюсь за вас.
Лу Юй был слегка растроган, в носу у него противно защекотало. Подумав о том, что расплакаться от пары чужих слов было бы слишком постыдно, он попытался отшутиться, чтобы скрыть смущение:
— Ну... молодой господин Сюэ... этот князь... этот князь просто не желает, чтобы на него смотрели свысока, вот и занимается учебой каждый день...
Сюэ Шу подавился словами и на мгновение забыл, что хотел сказать дальше. Он яростно сверкнул глазами на Лу Юя:
— Нельзя ли Вашему Высочеству портить момент столь неуместными речами!
Немного переведя дух, он продолжил:
— А затем... затем я обнаружил, что Ваше Высочество и впрямь обладаете истинным состраданием. В феврале мы отправлялись в путь вместе с Вашим Высочеством, и нам встретились беженцы, направлявшиеся в столицу. Вы тогда без колебаний отдали им свою расшитую мехом накидку, оставшись в одном тонком халате, и дрожали от холода. Да, многие знатные дома ежегодно выделяют зерно для помощи бедным. Для этих неимущих людей пожертвования великих кланов могут спасти сотни и тысячи жизней, в то время как та единственная одежда, что подарили вы, пожалуй, не спасла бы и одного человека. Перед лицом страданий бедняков ваша доброта и впрямь капля в море. Но, с моей точки зрения, хотя ваша доброта и мала, она бесконечно ценна. Если бы в один прекрасный день в амбарах знатных кланов осталась всего одна мерка риса, они бы ни за что не стали отдавать её на спасение пострадавших от бедствия; у Вашего Высочества же тогда имелась лишь та единственная одежда, защищающая от холода и ветра, и вы отдали её, не задумываясь ни на секунду. В этом-то и заключается драгоценное отличие. Именно ваша прошлая жизнь в глуши научила вас смотреть на простой народ не свысока изливая жалость, а видеть его тяготы по-настоящему близко. В ваших глазах отражается простой народ, и ваш взгляд не обманешь. Именно поэтому мне очень хочется попытаться узнать: а что, если некоторые вещи станете делать вы, неужели всё будет иначе?
http://bllate.org/book/38824/4888320
Готово:
