Те самые глаза, всё те же глаза. Только теперь свирепые, леденящие кровь и налитые кровью — разительный контраст с прежними, мягкими и сияющими влажным блеском очима. Назвать их красивыми было решительно невозможно, но именно этот взгляд заставлял Цзян Пэйфэна всё сильнее теряться.
В голове роились тысячи мыслей, спутавшихся в тугой клубок, отчего Цзян Пэйфэн молчал ещё упорнее.
Внезапно он замер. Он увидел, как из глаз сидевшего перед ним человека одна за другой скатываются прозрачные бусины слез.
Лу Юй и сам не осознавал, что плачет. Он лишь чувствовал жжение в глазах, а затем заметил, как Цзян Пэйфэн слегка нахмурил брови и протянул руку, чтобы стереть влажные дорожки с его щек.
Кончики пальцев Цзян Пэйфэна были едва прохладными, и от этого прикосновения Лу Юй вздрогнул.
Сделал — так чего теперь плакать? Бесхребетно.
Лу Юй убрал руки, которыми опирался на топчан, поспешно прижался спиной к мягкой подушке, увеличивая расстояние между собой и Цзян Пэйфэном. Он кое-как размазал по лицу влагу, прогнал из глаз любую боль, отвернулся и больше на Цзян Пэйфэна не смотрел.
Стоявший у ложа человек некоторое время молчал, а затем вздохнул:
— Вашему Высотельству надлежит как следует отдохнуть. В эти дни я не стану вас больше беспокоить, пожалуй, я пойду.
До тех пор, пока в дверях не раздался скрип и шаги не затихли вдали, Лу Юй так и не повернул голову.
Молодой господин семьи Цзян чист и высок душой, подобно луне и ветру — разумеется, он брезгует подобными ничтожными методами. Судя по его тону только что, он всё же проявил некоторую мягкость и вряд ли доложит об этом происшествии Автейшему Отцу. Но даже при этом между ним и им не может быть абсолютно ничего общего.
И как тут не пожалеть о том, ради чего он тогда боролся? Ныне же поход еще не начался, а этот человек отдалился от него первым же. Лу Юй мог лишь горько усмехнуться.
Снова скрипнула дверь, и Чжао Ци, едва переступив порог, тут же запричитал:
— Что же это с Вашим Высотельством? Отчего же лицо теперь еще бледнее, чем прежде? Уж не болит ли сильно? Рабынеимеющий сейчас же доложит господину Сюэ, да пошлет за лекарем, может, чего придумают!
Слушая заботу этого главного евнуха княжеского особняка, Лу Юй почувствовал себя немного теплее и заговорил, чтобы успокоить его:
— Евнух, успокойся. Тело теперь немного отогрело, оттого, естественно, и поболит чуть сильнее, ничего страшного. Позови Сюэ Шу войти.
Вошедший Сюэ Шу, увидев лицо Лу Юя, тоже не скрывал потрясения и жалости:
— Как же Ваше Высочество умудрился довести себя до такого? Если бы я знал, что Его Величество накажет вас столь жестоко, я бы в тот раз, когда вы запретили нам являться во дворец с мольбами, ни за что на свете не послушался. А теперь что же? Не успели увидеть никаких плодов, как посреди суровой зимы сами покалечились.
— Пустяки, так, царапины. Отлежусь несколько дней — и заживет, — легко улыбнулся Лу Юй.
Сюэ Шу резким движением откинул парчовое одеяло, которым был укрыт Лу Юй, и складки на его лбу стали еще глубже:
— Вашему Высочеству лишь бы хорохориться! Разве можно в таком виде отправляться на утренний доклад? В первый месяц нового года во дворец ходов нет, но боевые действия от этого не прекратятся. Священный Государь наверняка постарается поскорее утвердить дальнейшую расстановку сил. Не боится ли Ваше Высочество в таком состоянии послужить подвенечным нарядом для других высочеств?
Лу Юй легко хмыкнул.
— Видал ли Цзыцин, как поступают горные лисы, поймав добычу? — спросил Лу Юй.
Сюэ Шу покачал головой.
Лу Юй снова натянул одеяло, укрывая ноги, и сначала полушутя-полусерьезно поддразнил:
— Тьфу ты, молодой господин Сюэ и впрямь привык, что за ним ухаживают. Одним махом сдернул с меня одеяло, а обратно накинуть даже не додумался. Погляди-ка, у меня и то руки ободраны, самому приходится возиться.
Заметив, как выражение лица Сюэ Шу сменилось с остолбеневшего на слегка виноватое, Лу Юй тихонько рассмеялся, а затем продолжил:
— Чтобы собратья не отобрали добычу, они прячутся с ней в каком-нибудь укромном месте и пожирают ее не торопясь, ни в коем случае не жадничая. Я уже нанес один удар, и теперь мне не следует без нужды мелькать перед глазами у всех. Постоять на коленях, поболеть несколько дней, отсидеться — если разобраться, я ведь беру пример с моего старшего императорского брата. Как только Третий старший брат погиб, тот даже носа не показал, сразу слег с болезнью. Я-то по крайней мере честно отстоял на коленях целых полдня.
— Вы имеете в виду залечь на дно, оставаться в тени и выжидать, пока дерутся двое, чтобы стать третьим? — Сюэ Шу хлопнул себя по колену.
— Возможно, даже не придется изображать рыбака, поджидающего дерущихся птицу и моллюска, чтобы забрать обоих. Как бы мы ни прыгали, а поводок по-прежнему держит отец, — прямо заявил Лу Юй, а затем поинтересовался: — Что там с супругой Сянь-фэй?
Сюэ Шу замер:
— Разумеется, ничего хорошего. В конце концов, князь И был у нее единственным ребенком.
Помолчав немного, Лу Юй слегка закусил губу и вздохнул:
— Пусть перед ней я и виноват, но разделение сфер влияния между семьей Лян и семьей Чжан, пожалуй, придется начать именно с нее. Через несколько дней мне необходимо повидаться с матушкой.
Сюэ Шу приподнял бровь:
— Ваше Высочество хочет разъединить их и разбить поодиночке?
— Ты слишком высокого о мне мнения, сейчас их не разбить. Но пустить по ним трещины — это можно, — уголки губ Лу Юя изогнулись в улыбке.
Сюэ Шу посидел еще немного и поднялся, чтобы проститься.
Лу Юй выглянул в просвет резного деревянного окна на мрачное свинцовое небо, прислушался к заунывному завыванию ветра на улице и промолвил:
— Цзыцин, погоди. Похоже, собирается снег, я велю евнуху Чжао поискать для тебя другую шубу — пойдешь домой в тепле, в двенадцатом лунном месяце хворать не годится.
Пока Чжао Ци ходил за одеждой, Сюэ Шу разглядывал высочество князя Чжао: тот хоть и улыбался по привычке, но улыбка эта до глаз не доходила, да и вид был болезненным. Порой Сюэ Шу испытывал к Лу Юю одновременно и уважение, и раздражение: какими бы ни были обстоятельства, заставить этого князя разозлиться или выйти из себя практически невозможно — он вечно носит на лице полуистинную-полуфальшивую улыбку, то и дело отпуская двусмысленные шуточки, так что человек поневоле теряется и не знает, как себя вести.
Нынче высочество князь Чжао выглядел поистине изнуренным, и Сюэ Шу, желая разрядить обстановку и хоть немного развеселить его, бросил:
— Кстати, когда я шел сюда, мне повстречался Цзян Шаоцин. Эта шуба — она только у меня одной есть, или ему тоже перепало? Неужели Ваше Высочество и ему сменил верхнюю одежду!
Улыбка Лу Юя всё же не удержалась до конца. Он глухо бросил:
— Не упоминай его.
— … — мысленно выругался Сюэ Шу. Прекрасно, хотел как лучше, а вышло только хуже.
Среди ночи Лу Юй проснулся с криком, чувствуя во рту ужасную сухость, а в груди — тревогу, которую никак не удавалось унять.
Ему почти до рассвета снились кошмары. Сны были донельзя сбивчатыми и хаотичными: то Цзян Пэйфэн смотрел на него своими угольно-черными, глубокими глазами и называл подлым, бесстыдным и до отвращения мерзким; то Третий старший брат, с ног до головы залитый кровью, словно подземный демон, вопрошал, почему тот не дал ему вернуться домой.
Лу Юй в первые мгновения был не в силах отличить сон от яви, пока на смену помрачнею рассудка не пришла острая, мелкая боль в коленях и ладонях — она-то и позволила ему немного успокоиться.
Он раскинул руки перед собой и невольно горько усмехнулся: эти руки постепенно сливались в его воображении с теми, из снов — окровавленными и ранящими зловонием. И те, и другие принадлежали ему, и на них уже запеклась кровь его августейшего брата…
Ночь, должно быть, стояла глубокая, за окном не раздавалось ни звука.
Лу Юй скосил глаза на окно: свет снаружи казался чуточку ярче, словно снежный покров отражал небесное сияние.
Сжав зубы, он приподнялся — стоило лишь переползти к окну, как по спине побежал холодный пот. До чего же невыносимо болело тело!
Он распахнул створки, и в комнату хлынул чистый, морозный воздух, от которого стало чуть легче. И верно, пошел снег, да к тому же крупный.
Весь двор был укутан белым покрывалом, снег ловил небесный свет, отсвечивая серебристо-белым с едва заметным голубоватым отливом, и вокруг царила абсолютная, первозданна тишина. На небе не было видно ни единой звезды — лишь луна, окутанная легкой дымкой, висела над землей.
Лу Юй смотрел в окно, и на мгновение его пронзило чувство полного сиротства — казалось, во всем белом свете остался лишь он один.
— Куда это Ваше Высочество поднялось? Да еще стоит у окна на сквозняке, берегите здоровье! — скорбные мысли оборвались. Видимо, поднимаясь, он всё же пошумел и разбудил спавшего в передней комнате Чжао Ци.
— Пустяки, проснулся среди ночи, вышел на снег поглазеть, — тихо ответил Лу Юй.
Чжао Ци, одновременно причитая о том, что князь совсем не бережет себя и занимается всякой дурной ерундой, помог Лу Юю улечься обратно под одеяло. Уже собираясь уходить, евнух услышал глухой, мрачный вопрос:
— Скажи мне, евнух, если я отправлю во дворец записку с мольбой к матушке навестить меня, как думаешь, придет ли она? А если я скажу, что и впрямь готов стать ей родным сыном, чтобы восполнить ее давнюю утрату — скажи, захочет ли она?
Простите, выдался слишком хлопотный день, обновление немного задержалось.
Возможно, раны на теле болели слишком сильно, и это заставило Лу Юя безо всякой на то причины тосковать по материнской любви, оттого он и задал вопрос, ответ на который давно знал.
Он тут же закрыл глаза, словно не желая больше дожидаться ответа Чжао Ци, и приказал:
— Хватит, я буду спать, евнух, ступай.
На следующий день Лу Юй пустил слух, что слег от болезни и не может подняться с постели. Одновременно с этим он взял во дворце отгул: перестал появляться на утренних докладах, почти никого не принимал и предавался исцелению за закрытыми дверями своего особняка.
Цзян Пэйфэн, ровно как и обещал в тот день, больше не показывался на глаза Лу Юю. Правда, до него дошли слухи, будто Автейший Отец спрашивал Цзян Пэйфэна, не было ли каких-то сомнений в гибели князя И, но Цзян Пэйфэн не выдал Лу Юя. Он лишь ответил:
— На поле боя мечи и копья не разбирают правых, всё меняется в мгновение ока, я не могу сказать наверняка.
Что же до Сюэ Шу, то хотя Восточный дворец еще не обрел наследника, этот помощник главы ведомства церемоний неожиданно получил толику досуга и смог навещать его. Император Чуньань, неведомо из каких соображений, в последнее время то и дело призывал Сюэ Шу к исполнению обязанностей дежурного на чтениях в императорской библиотеке. По ощущениям, служба эта мало чем отличалась от прежней работы в академии Ханьлинь, однако находилась неизмеримо ближе к Священному Государю.
Сюэ Шу и сам был мужем искусным в слове, умел писать великолепные статьи, а нрав имел живой и общительный; ему даже удавалось хоть немного унять горечь императора, потерявшего сына, и за короткое время он заслужил немалое расположение монарха.
Казалось, всё вернулось к тем временам, когда он только-только вернулся в столицу — никто им не интересовался, делать было нечего. И всё же нынешнее положение отличалось от прежнего.
Цю Жун уже несколько дней назад был отправлен им на разведку.
Лу Юй давно предоставил тому полную свободу действий, позволив по своему усмотрению вербовать подходящих людей для создания невидимой, скрытой от посторонних глаз теневой сети при княжеском особняке.
Этот человек действительно обладал определенной хваткой. Хотя он родился в низах и рос в нужде, именно это позволяло ему находить тех, кто из-за тяжелой жизни вынужден был промышлять «грязными путями». Он и впрямь сумел сколотить отряд людей. Те по-прежнему растворялись в толпе на городских улицах и в переулках, сливаясь с простым народом, оставаясь совершенно незаметными и неуловимыми, благодаря чему Лу Юй, не выходя из дома, всё же мог получать кое-какие сведения о происходящем при дворе.
Князь И погиб, но война еще не закончилась. Ныне обе армий застыли в противостоянии у Заставы Чжэньбэй: Бэй Цян закрепился в городской черте, полагаясь на неприступные кручи горных хребтов, и не предпринимал активных действий; Великое Цзинь же из-за прежнего распыления сил и немалых потерь во время прорыва князя И не смело больше опрометчиво бросаться в бой — даже Лян Ши не решался на необдуманные шаги.
Император Чуньань прежде издал указ, повелевающий Лян Ши любой ценой переломить ход войны, но то было до гибели князя И.
Теперь же — воевать или заключить мир? Мнения при дворе разделились, однако больше никто не осмеливался подавать прямые и дерзкие петиции — стоило лишь вспомнить, как жестоко наказали высочество князя Чжао, который до сих пор не оправился настолько, чтобы вернуться ко двору.
В конце концов, двоюродный брат его матушки по-прежнему находился на северном рубеже, а для обеспечения армии деньгами и провизией требовалось личное вмешательство князя Сян, так что тому было не с руки притворяться больным слишком долго — он уже вышел к исполнению обязанностей.
Но даже будучи старшим сыном, рожденным законной супругой, князь Сян не мог в открытую прибрать к рукам пустующее после гибели Третьего брата Министерство военной обороны. Во-первых, князь Сян и без того совмещал должности в Министерстве ритуалов и Министерстве финансов, а если добавить еще и Министерство военной обороны — не слишком ли заметно это будет? Смог ли бы отец усидеть на месте спокойно?
http://bllate.org/book/38824/4888331
Готово:
