Цюй Ихэн казалось это невероятным.
Во времена учебы в университете он никогда не позволял себе так открыто прогуливаться по кампусу, держа возлюбленного за руку, а теперь, разменяв четвертый десяток, он взял да и пошел гулять по студенческому городку, сцепившись с мужчиной руками.
Стояла середина лета, самый разгар зноя. Когда они шли по дороге, казалось, что от земли поднимается удушливый жар, солнце палило их сверху, а асфальт под ногами раскалялся словно противень, так что подобная прогулка на самом деле была сущим мучением.
Но ни один из них не заговаривал о том, чтобы вернуться.
Кампус института искусств был огромным, зданий — множество, и каждое отличалось весьма причудливой архитектурой.
Цюй Ихэн неспешно вел Яо Чжаня вглубь территории от главных ворот, попутно рассказывая, чему посвящено то или иное строение.
Проходя мимо трехэтажного здания с фасадом коричневого цвета, Цюй Ихэн обмолвился:
— В этом корпусе сплошные мастерские, институт выделил их специально для нашего факультета.
Они подошли по узкой мощеной дорожке прямо к этому зданию и сквозь окна увидели студентов, которые что-то рисовали внутри.
Яо Чжань посмотрел на людей за стеклом и спросил Цюй Ихэна:
— Ты ведь тоже раньше сюда ходил?
— Ага, все любили здесь собираться.
Цюй Ихэн мысленно прикинул: с момента выпуска прошло уже почти десять лет.
Время летело поистине стремительно, оно не оставляло после себя следов, но зато неизгладимо отпечаталось на них самих.
Яо Чжань вглядывался в окна мастерских, представляя, как молодой Цюй Ихэн в студенческие годы рисовал что-то в этих стенах:
— А я ведь никогда не видел, как ты рисуешь.
Цюй Ихэн улыбнулся:
— Появится еще возможность, может, и увидишь.
Неподалеку от того корпуса располагались классы для фортепиано музыкального факультета; издалека до них доносились звуки пианино, и шагать по кампусу в такт этой музыке было в самом деле по-своему романтично.
Они бродили по территории больше часа, но в конце концов стало невыносимо жарко, и Цюй Ихэн завел Яо Чжаня в один из учебных корпусов.
Внутри вовсю работал кондиционер, и в ту же секунду стало значительно приятнее.
Какое совпадение: в холле этого учебного здания как раз проходила художественная выставка, и картины висели на стенах, парили в воздухе на подвесах и стояли на мольбертах.
— Факультет искусств — это вам не шутки, — невзначай обронил Яо Чжань. — Посмотрим?
Цюй Ихэн к тому моменту уже потерял всякий интерес к подобным вещам, но раз Яо Чжань предложил, отказаться он не мог.
Сделав круг, Яо Чжань с самоиронией заметил:
— Я человек темный, в этом совершенно ничего не смыслю.
Цюй Ихэн с улыбкой ответил:
— У нас на факультете раньше ходила поговорка: ценители искусства вечно думают, что неспособны постичь мир, сокрытый на холсте, но на самом деле создатели этих картин сами ничего в них не понимают.
Яо Чжань рассмеялся в голос:
— Короче говоря, чем абстрактнее, тем круче, да?
Цюй Ихэн повернул голову и поймал себя на мысли, что ему очень нравится видеть Яо Чжаня таким — улыбающимся. Он попытался припомнить: даже в школьные годы Яо Чжань редко так улыбался, вечно изображая из себя крутого и сохраняя ледяное выражение лица со всеми окружающими.
— Ты стал совсем другим, — сболтнул Цюй Ихэн, а в следующую же секунду пожалел об этом.
Яо Чжань не ожидал услышать такое с бухты-барахты и переспросил:
— И в чем же это выражается?
Впрочем, странно было бы не измениться, учитывая, сколько лет прошло.
Между ними лежала пропасть в пятнадцать лет. За это время каждый пережил слишком многое и встретил слишком много людей, они повидали немало видов и столкнулись с бесчисленными неудачами, и в этом водовороте было просто невозможно остаться прежними.
Это оба понимали предельно ясно.
— Раньше я тебя боялся, — Цюй Ихэн чувствовал, что, пожалуй, подхватил тепловой удар, раз несёт такое, совершенно не задумываясь, не фильтруя слова перед тем, как озвучить хоть часть из них, в то время как другую приходилось проглатывать.
Он списывал это и на то, что они до сих пор держались за руки, и это прикосновение порождало в нем некую иллюзию. Иллюзию, рождающуюся где-то на дне души и нашептывающую, что они близки друг другу.
На самом деле все было иначе.
И все же, несмотря на ложность этого ощущения, он высказался.
— Боялся меня? — Такого поворота Яо Чжань не ожидал совершенно.
В те годы они общались мало, вернее сказать, куда больше времени у них уходило на телесный контакт.
И хотя Шао Вэй вечно твердил, что в те времена Цюй Ихэн со всеми держался холодно и лишь с Яо Чжанем сходился ближе, на деле они и вдвоем-то почти не разговаривали, большую часть времени занимаясь исключительно одним и тем же делом.
Раз уж они могли позволить себе такое, с чего бы ему бояться?
— Почему? — спросил Яо Чжань.
Цюй Ихэн поджал губы, не зная, стоит ли отвечать.
— Чего замолчал? К чему это всё — неужели и сейчас боишься? — Яо Чжань чуть подался вперед, так что его губы почти коснулись уха Цюй Ихэна. — Боишься, что я тебя съем? Но я ведь уже съел.
Эта фраза прозвучала донельзя соблазнительно, и Цюй Ихэн не выдержал.
Он отступил на полшага назад, перестал смотреть на Яо Чжаня и перевел взгляд на висевшую рядом картину:
— Тогда мне казалось, что ты мало разговариваешь и бываешь резковат, поэтому я тебя опасался.
Яо Чжань улыбнулся и, стоя рядом с ним плечом к плечу, с улыбкой в глазах посмотрел на него:
— Какая несправедливость. А я-то тогда думал, что я тебе вполне себе нравлюсь.
Ладони Цюй Ихэна вспотели.
Тогда?
Он подумал: откуда мне знать, кто вообще в те годы понимал, что такое любовь?
Поболтав еще немного, они, пожалуй, впервые за всё время нормально пообщались и поделились воспоминаниями.
Цюй Ихэн продолжил водить Яо Чжаня по этажам учебного корпуса и произнес:
— Это здание было нашим любимым местом, хотя тогда половины нынешних корпусов еще даже в проекте не было.
Они поднялись на четвертый этаж, и Цюй Ихэн указал вперед:
— Чуть дальше находится наш…
Не успел он договорить, как замер.
Яо Чжань в недоумении глянул на него и заметил, что тот уставился на полотно, висевшее на стене неподалеку.
— Что такое? — спросил Яо Чжань.
Цюй Ихэн выпустил руку Яо Чжаня из своей, шаг за шагом подошел прямо к картине и задрал голову, не мигая глядя на нее.
Яо Чжань подошел следом и тоже уставился на холст.
В искусстве он не смыслил и саму картину прочесть не мог — видел лишь дождливый город после ливня, где все казалось влажным, прохладным, но чистым. Общая гамма полотна была выдержана в холодных тонах, однако в правом нижнем углу стояла спиной к зрителю женщина в алом платье, застывшая под дождем, и это яркое пятно оживляло мрачноватый дождливый день.
Яо Чжань заметил прикрепленную внизу табличку с именем автора и прочей информацией.
— Надо же, призовая работа, — у Яо Чжаня не было ни малейшего представления о подобных премиях, но, видя, как неотрывно Цюй Ихэн смотрит на картину, он догадался, что та ему приглянулась. — Симпатичная.
— А знаешь, как она называется?
Яо Чжань заглянул в табличку с именем и ответил:
— Дождь.
Цюй Ихэн улыбнулся, внезапно перехватил руку Яо Чжаня и, не оглядываясь, потащил его дальше по коридору.
Он бросил через плечо:
— Эта картина называется Ответ веет на ветру.
Ответ веет на ветру?
Яо Чжань оглянулся на полотно еще раз: на нем ведь отчетливо был изображен дождь, почему же оно называлось «веет на ветру»?
Они больше не стали продолжать прогулку — уйти предложил Яо Чжань, заметив, что после увиденной картины настроение у Цюй Ихэна заметно испортилось.
По-прежнему держась за руки, они выбрались из комфортной прохлады кондиционируемого здания обратно в раскаленный зноем двор.
— Отличный у вас университет, — заметил Яо Чжань.
— Лишь видимость покоя, — ведя его к главным воротам, отозвался Цюй Ихэн. — Бурлящих под поверхностью подводных течений вам, посторонним, не разглядеть.
Яо Чжаню вдруг показалось, что Цюй Ихэн словно заново провел его по тропам своей двадцатилетней юности, только вот от этой прогулки вопросов стало лишь больше: те пятнадцать лет разлуки, что лежали между ними, было уже не наверстать.
В ту ночь Цюй Ихэн остался у Яо Чжаня и домой не поехал.
Они предавались страсти и давали волю чувствам всю ночь напролет.
Яо Чжаня безумно манили татуировки на теле Цюй Ихэна, в особенности та фраза на плече, смысл которой он так и не смог понять. На этот раз он снова поинтересовался, что она значит, но Цюй Ихэн лишь коротко бросил:
— Просто фраза на испанском.
Они возились почти до рассвета, а поскольку на следующий день Яо Чжаню нужно было ехать на учебу, им пришлось наконец привести себя в порядок и лечь спать.
Пока Яо Чжань мылся в душе, Цюй Ихэн лежал на кровати и наблюдал за ним сквозь прозрачное стекло, мысленно обводя взглядом контуры его тела.
Он вспомнил про свою незаконченную картину и решил ускорить темп — нужно обязательно дописать ее до отъезда этого человека.
Цюй Ихэн уже очень давно ни с кем не засыпал и не просыпался в одной постели. Засыпая, он чувствовал себя защищенным в объятиях Яо Чжаня, а когда открыл глаза утром, тот уже стоял у окна с чашкой кофе.
— Который час? — голос Цюй Ихэна немного осип — сказывались бурная ночь и потерянные голоса.
— Без двадцати восемь, — заметив, что он проснулся, Яо Чжань отставил чашку, подошел к кровати и, наклонившись, легко коснулся губами лба Цюй Ихэна.
Для простого ночлега это было чересчур интимно, а уж от такого поцерая у Цюй Ихэна и вовсе защемило в груди.
Теплота переходила все границы.
Цюй Ихэн неожиданно испугался.
— Я собираюсь на выход, можешь еще немного поспать, — сказал Яо Чжань. — Карточку от номера я оставлю тебе, завтрак подают до десяти.
— А ты как же?
— Я не буду завтракать, к тому же вечером мы в любом случае вернемся вместе, карточка пусть останется у тебя.
Яо Чжань говорил так непринужденно, словно они изначально были неразлучны.
Цюй Ихэн забился в одеяло и, помолчав пару секунд, выдавил:
— Я поеду с тобой.
— Не стоит, — Яо Чжань мягко осадил его движение. — Прошлой ночью мы переборщили, я только что сбегал в аптеку за мазью, но сейчас уже некогда возиться, намажешься сам чуть позже.
Он взял сумку, вернулся к постели и с виноватым видом произнес:
— Вчерашнее целиком на моей совести, извини.
Цюй Ихэн хлопал глазами, не зная, что ответить.
— Я побежал. Намажешься — и можешь еще поспать, в следующий раз я буду понежнее.
Яо Чжань чмокнул Цюй Ихэна в кончик носа и легонько провел ладонью по щеке:
— До вечера.
Цюй Ихэн подумал, что, должно быть, еще не до конца проснулся, иначе с чего бы происходить всему этому бреду?
Их отношения с Яо Чжанем строились на молчаливом соглашении — они были не больше чем парой по вызову, но сцена, разыгравшаяся секунду назад, выглядела так, будто пара влюбленных прощалась перед уходом.
Это зрелище наполнило его душу глубокой тревогой.
Он бросил взгляд на тюбик с мазью, лежавший на столе, и тяжело вздохнул.
После ухода Яо Чжаня Цюй Ихэн не стал досыпать. Нанеся мазь, он встал у окна и принялся смотреть на улицу, в то время как в голове царил полный кавардак. Он попытался всерьез осмыслить характер их связи с Яо Чжанем.
На самом деле Цюй Ихэн прекрасно понимал, что испытывает к Яо Чжаню особые чувства. Эти чувства пока еще рано было называть любовью — до такой глубины дело не дошло, но определенная симпатия, безусловно, присутствовала.
Беда была в том, что они жили в разных городах и после стольких лет разлуки толком не знали друг друга. Более того, Яо Чжань прямо говорил, что еще не совершил каминг-аут перед семьей, и — что важнее всего — как бы ласково и заботливо ни вел себя Яо Чжань, они никогда не обсуждали, как именно стоит озаглавить их отношения.
Когда мужчина не желает брать на себя ответственность, но при этом алчет тепла и ласки, он обычно выбирает именно такой формат общения. И эту истину Цюй Ихэн прекрасно осознавал.
На душе у него скребли кошки, и главным поводом для тоски было то, что, стоило ему осознать: Яо Чжань, судя по всему, вовсе не намерен нести ответственность за эту связь, как ему становилось невыносимо больно.
http://bllate.org/book/40519/5144612
Готово: