— Ты в своем уме? — нахмурившись, спросил Чжао Юньлань.
Ван Чжэн не ответила, уставившись в одну точку на земле. Когда она так смотрела, всегда казалось, будто она витает в облаках. Спустя долгое время она тихо произнесла:
— Я была тогда юна, мне не было и семнадцати. Я ничего не понимала, была наивна и глупа. Куда бы я ни посмотрела, я видела лишь то, что происходит прямо передо мной, и в голове у меня был лишь один путь — идти по нему до самого конца. Мы с... Санцзанем были друзьями детства. Несмотря на разницу в статусе, я никогда не считала его чужим. Отец хотел его убить... я, конечно же, не могла этого допустить.
— Ты спрятала его, как девочка-подросток прячет от родителей любовные письма¹, — безжалостно заметил Чжао Юньлань.
Едва уловимая улыбка на мгновение скользнула по лицу Ван Чжэн.
— Наверное, так. На самом деле, тогда я злилась на отца. Я считала, что он поступает неправильно, что он позорит меня. Он... он же был нашим вождем, моим великим отцом, как он мог совершать такие бесстыдные поступки?
Чжао Юньлань молчал. Выражение его лица оставалось мрачным, но взгляд, которым он смотрел на нее, неуловимо смягчился. Спустя долгое время Ван Чжэн тихо вздохнула:
— Существует ли на свете место, где все люди свободны, где все рождаются равными?
Никто ей не ответил. Прошло немало времени, прежде чем Чжао Юньлань вдруг сказал:
— Существует.
Ван Чжэн и Убийца Душ одновременно повернулись к нему. На нижней губе Чжао Юньланя все еще виднелись следы алой крови, лицо было мертвенно-бледным. На фоне темно-серого воротника рубашки этот мужчина выглядел почти изможденным, и лишь глаза его горели с поразительной яркостью — его глаза всегда так горели, словно ничто в мире не могло погасить этот свет.
Чжао Юньлань помолчал и медленно произнес:
— Перед лицом смерти.
Лицо Убийцы Душ по-прежнему скрывал непроницаемый туман. Услышав это, он не удержался и сказал:
— Но разве это не значит, что нигде нет ни капли надежды? Ради чего тогда смертные борются и страдают всю свою жизнь? В ваших словах, Хранитель, звучит холод.
— Это вы, сударь, видите лишь форму, — спокойно поднял глаза Чжао Юньлань. — Что такое справедливость, равенство? В этом мире, если хоть один человек чувствует, что все справедливо, это непременно строится на том, что другие чувствуют несправедливость. Когда нечего есть, равенство — это быть сытым и одетым, как другие. Когда сыт и одет, равенство — это иметь такое же достоинство, как у соседа. А когда и достоинство есть, то от безделья начинаешь маяться дурью и считать себя выше других, и успокоишься, только если будешь иметь чего-то больше, чем остальные. Пока в гроб не ляжешь, этому не будет конца. Равенство или неравенство — разве не каждый сам для себя решает?
Убийца Душ на мгновение потерял дар речи, а затем тихо усмехнулся:
— Демагогия.
Чжао Юньлань тут же усмехнулся в ответ, закрывая тему, и снова спросил:
— Санцзань поднял мятеж, убил твоего отца, стер имена с жертвенного камня, и с тех пор в племени ханьга не стало рабов. Что было дальше?
— Потом все дела в племени решались так: главы семей собирались, каждый высказывал мнение от лица своей семьи, и все вместе обсуждали. Чья сторона набирала больше сторонников, та и побеждала, — сказала Ван Чжэн. — Это предложил Санцзань. Он не умел читать и никогда не покидал Великих Снежных гор, но понимал то, что в будущем назовут демократией... Видимо, желания людей во все времена, по большому счету, одинаковы.
Чжао Юньлань вытянул одну ногу, положив руки на колено. Он сидел расслабленно, развязно, без всякой осанки, но слова, слетавшие с его губ, были остры, как ножи, и каждое било в самое сердце. Выслушав ее, он вдруг сказал:
— Именно так ты и умерла, да?
Ван Чжэн замерла от неожиданности. Свет в ее глазах внезапно потускнел.
Когда уже казалось, что она не ответит, Ван Чжэн вдруг заговорила:
— Я... мне тогда некуда было идти, и я жила в доме Санцзаня, нахлебницей. Но я ничего не умела делать. В детстве мать учила меня только наряжаться и помыкать рабами. Я не умела работать, не умела охотиться, даже с домашними делами справлялась из рук вон плохо... Одна девушка из нашего племени хотела выйти замуж за Санцзаня и попросила своего отца пойти свататься. Санцзань отказал. Та девушка в гневе сбежала из племени, за пределы Снежных гор. Когда соплеменники ее нашли, она была уже мертва. Говорили, что она оступилась и скатилась со склона, ударившись головой о большой камень. Ее отец возненавидел меня. Он сговорился с другими семьями, созвал всех и объявил, что я — дочь собачьего вождя, от рождения владеющая колдовством. Что они проявили ко мне милосердие, позволив жить, а я, неблагодарная, целыми днями бездельничаю и ем их хлеб, да еще и опутала чарами их героя Санцзаня. И что из ревности я прокляла его дочь и наслала на нее смерть. Он потребовал... потребовал отрубить мне голову.
Плечи Ван Чжэн вдруг задрожали. Когда-то она всем сердцем верила, что ее отец неправ. В ее юной девичьей душе жила уверенность, что соплеменники не должны быть рабами, что они тоже люди и не должны жить в таком унижении, не владея собственной судьбой. Она, как и Санцзань, хотела, чтобы они жили в достатке, чтобы были равными, свободными и счастливыми.
Но оказалось, что ее соплеменники, которых она так любила и жалела, ненавидели ее.
— Отец той девушки велел всем поднять руки. Те, кто не двигался, воздерживались или не желали моей смерти. Поднятая рука означала согласие на казнь через обезглавливание...
На словах «обезглавливание» ее голос сорвался. Ван Чжэн больше не могла сдерживаться и разрыдалась.
В тот день все места были заняты. На лицах людей было злорадство. Лес поднятых рук, ряды, неровные, колышущиеся — если смотреть с помоста, они походили на когти демонов, что барахтаются в самой глубокой реке преисподней. Руку поднял почти каждый. Они смотрели на связанную в центре помоста девушку с безразличием, оцепенением, невежеством и жестокостью.
Они на удивление единодушно пришли к мнению — убить ее, отрубить ей голову.
Даже если бы в ее сердце горели тысячи светильников, их бы загасили так, что не осталось бы и пепла.
Никто не помнил, что она сделала... или, быть может, все, что она сделала, сочли лишь корыстным умыслом.
Крупные слезы катились по щекам Ван Чжэн. Падая на землю, они тут же превращались в дым и исчезали в воздухе, а ее силуэт становился все более прозрачным. Она была мертва уже триста лет, слез у нее давно не было. Теперь, когда боль в ее душе достигла предела, она лишь сжигала ее собственную сущность.
— Не плачь, — Чжао Юньлань осторожно протянул руку и, коснувшись ее подбородка, стер слезы. Между его пальцами был зажат талисман, укрепляющий душу. Он тихо произнес заклинание и прижал талисман к ее лбу. «Слезы» Ван Чжэн тут же прекратились, больше не в силах течь. Она уставилась на него своими огромными, почти невинными глазами, встретившись с его скрытой, но нежной заботой, и, казалось, на мгновение застыла.
Чжао Юньлань протянул свои часы и тихо сказал:
— Заходи пока сюда.
У Ван Чжэн вдруг возникло чувство, что всю правду, все, что произошло на самом деле, он знал.
Она на мгновение замерла, а затем почувствовала, как мягкая, но непреклонная сила втянула ее внутрь остановившихся часов. Она услышала тихий голос Чжао Юньланя:
— Выпущу, когда стемнеет.
Ван Чжэн исчезла. Чжао Юньлань и Убийца Душ внезапно остались вдвоем в неловком молчании.
Чжао Юньлань с усталым видом закрыл глаза.
Убийца Душ помолчал немного, затем положил руку ему на плечо.
— Пока не спи. Ты ранен Клином Гор и Рек. Если заснешь здесь, душа, которую я только что укрепил, может рассеяться. Отдохнешь позже. В груди все еще давит?
Чжао Юньлань с силой потер переносицу и хрипло ответил:
— Вроде прошло. Только от дурмана этой девчонки, которая не знает меры, голова весь день раскалывается.
— Может, я сперва отведу тебя назад, а потом вернусь за Клином Гор и Рек? — предложил Убийца Душ.
Чжао Юньлань отмахнулся, из последних сил стараясь держаться бодро. Наконец он не выдержал и с мукой в голосе спросил:
— Можно мне закурить?
Убийца Душ: «...»
Чжао Юньлань счел это за молчаливое согласие. Он быстро прикурил сигарету и, как заядлый курильщик, сделал две глубокие затяжки, не выпустив ни облачка дыма в сторону Убийцы Душ. Все ушло глубоко в его легкие. Лишь после этого он медленно выдохнул. Кажется, к нему вернулась ясность мысли.
— Со мной все в порядке. Кровь пустил — считай, токсины вывел. Я просто не знал, что это Клин Гор и Рек, вот и был застигнут врасплох. Не обращай на меня внимания, сударь, забирай скорее эту штуковину. В прошлый раз с Часами Сансары нас уже опередили, не хотелось бы из-за меня снова упустить время.
Убийца Душ замер.
— В прошлый раз ты видел?
Чжао Юньлань странно на него посмотрел.
— Я же не слепой. Кстати, гонцы из преисподней отдали приказ убивать Тварей из Бездны на месте. Кто осмелился на такое — прямо у тебя под носом землю рыть?
Убийца Душ молчал. Чжао Юньлань тут же заметил его затруднение и поспешно добавил:
— О, я просто так спросил. Можешь не отвечать. Просто я отвечаю за дела в мире людей, и если это как-то затронет мою территорию, прошу вас, сударь, заранее предупредить.
Убийца Душ тихо хмыкнул в знак согласия. Чжао Юньлань поднялся, затушил окурок о снег и, казалось, снова ожил. Затем он достал из кармана мятый талисман, скатал его в шарик и засунул в рот.
— Тьфу, какая гадость. Ну что, идем? Сударь, прошу.
Убийца Душ кивнул. Он убрал окутывавший их туман, и Клин Гор и Рек снова предстал перед ними.
Чжао Юньлань наспех сжевал талисман для укрепления души, но все еще чувствовал исходящую от Клина... пронзающую до самой сути свирепую и смертоносную ауру. Засунув одну руку в карман, он задрал подбородок и выпрямился, глядя на этот колосс. Только теперь он заметил, что поперечное сечение Клина представляло собой идеальный восьмиугольник — правильный, острый, уходящий прямо в центр земли.
Убийца Душ прошел вперед на десяток шагов и остановился. Сложив руки, он замер. Спустя мгновение земля закружилась в яростном вихре. Его капюшон и черный плащ трепетали на пронизывающем ветру, грозя сорваться, но он оставался неподвижен, не выдав своего присутствия ни единым движением.
Раздался его низкий приказ:
— Дух Гор!
Клин Гор и Рек задрожал, затем задрожала земля, а следом, казалось, затряслись и сами снежные горы. Из глубин донесся глухой, раскатистый грохот, подобный грому. Словно божество, веками заточенное под холодными скалами, пробудилось, издав устрашающий стон. Небо потемнело, как ночью.
Вокруг внезапно замелькали тени. Чжао Юньлань, с трудом сдерживая порывы ветра, увидел, как в воздухе, словно мираж, промелькнуло видение.
Он увидел Ван Чжэн — шестнадцати-семнадцатилетнюю, почти еще ребенка, с невинным лицом. Она стояла в стороне от толпы. Молодой, красивый мужчина в рваной одежде стоял на возвышении. Словно что-то почувствовав, он издалека обернулся и посмотрел на нее. Их взгляды встретились, и на его перепачканном кровью лице вдруг появилась почти детская улыбка.
Затем он взревел и взмахнул огромной железной лопатой, обрушив ее на жертвенный камень. У его ног склон был окрашен в красный цвет крови, а внизу лежали бесчисленные трупы.
Выжившие, вытянув шеи, следили за его действиями.
Мужчина стер надписи с камня. Помолчав немного, он вдруг что-то выкрикнул хриплым голосом. Чжао Юньлань не понял слов, но уловил их суть.
Мужчина был весь в крови и грязи. Он победил, но на его лице не было радости, лишь скорбь и гнев. За тысячелетия угнетения первый глоток свободы был так горек, что едва не заставил его разрыдаться.
Молчаливая толпа наконец начала вторить ему. Долина наполнилась криками и плачем.
Видение внезапно рассеялось. Клин Гор и Рек медленно поднимался из земли. Убийца Душ вытянул палец.
— Душа Вод!
Чжао Юньлань стоял не двигаясь. Черный силуэт Клина отражался в его глазах. Ледяной ветер заставил его глаза покраснеть. Он положил руку на циферблат часов, словно утешая заточенную в них душу девушки, успокаивая ее вечное, беспокойное одиночество.
В этот момент воздух пронзил пронзительный вой, такой острый, что, казалось, он пронзит барабанные перепонки. Чжао Юньлань невольно отвернулся, и его только что пришедшая в норму голова закружилась от боли. Но это было еще не все. Вой становился все чаще, все громче, в нем слышались отчаянные рыдания. Слушать это было все равно что чувствовать, как острые когти царапают тебя изнутри.
Вой нарастал, и под конец его уже было невозможно сдержать. Чжао Юньланю показалось, что его вот-вот стошнит.
Плащ Убийцы Душ снова сгустился в серый туман, мгновенно отрезая звук. Клин Гор и Рек вернулся в прежнее состояние, медленно опустившись на место. Только тогда Чжао Юньлань почувствовал во рту привкус крови. Проведя рукой по губам, он понял, что в какой-то момент нечаянно прокусил себе язык.
— Что это было? — спросил Чжао Юньлань.
В спокойном голосе Убийцы Душ наконец прозвучала тревога.
— Я был слишком неосторожен. Силой его не взять. Это был Вопль Мириадов Призраков.
Комментарии переводчика:
¹ Как девочка-подросток прячет от родителей любовные письма: Оригинал использует термин 中二 (chū'ni), японский сленговый термин «тюнибё», означающий «синдром ученика второго класса средней школы». Он описывает подростковое позерство, когда человек пытается казаться крутым и загадочным.
http://bllate.org/book/12452/1108535
