Цель была захвачена. Территория, созданная Чжу Хун, автоматически исчезла. Разбитые стекла вернулись на свои места в окнах. В больнице по-прежнему дежурила ночная смена медсестер, и сновали пациенты скорой помощи. Несколько чутко спавших пациентов проснулись, вышли посмотреть, не случилось ли чего, и, не обнаружив ничего необычного, вернулись в свои палаты.
Уличные торговцы уже свернули свои лавки. Изредка проезжали такси, но, очевидно, не собираясь брать пассажиров, быстро проносились мимо.
Шэнь Вэй поспешно поднялся наверх и столкнулся с спускавшимся вниз Чу Шучжи. Чу Шучжи был высокомерен и горд своими талантами. Со знакомыми он еще мог перекинуться парой слов, но с незнакомыми редко заговаривал первым. Однако сейчас, увидев Шэнь Вэя, он сам протянул руку и с похвалой произнес:
— Ключевая точка формации была захвачена превосходно.
Шэнь Вэй торопливо кивнул ему в знак приветствия, но лицо его было бледнее, чем у пациента с острым аппендицитом, которого только что увезли на операцию. Он достал маленький пузырек и коротко сказал:
— Он здесь. Присмотрите за ним.
Затем он бросил пузырек Чу Шучжи, развернулся, схватил Чжао Юньланя за руку и сказал:
— Пойдем со мной. Мне нужно с тобой поговорить.
И Чжао Юньлань, виляя хвостом, поплелся за ним.
Шэнь Вэй затащил его в туалет и, повернувшись, запер дверь изнутри. В тусклом свете он, впившись в него взглядом, тихо спросил:
— То, что было, — это удар воинов тьмы?
— Угу, — ответил Чжао Юньлань.
— Это ты?
— Ага, я, — спокойно кивнул Чжао Юньлань.
Услышав это, Шэнь Вэй, не говоря ни слова, замахнулся и ударил его.
...Но этот удар, хоть и был полон ярости, так и не опустился на лицо Чжао Юньланя. Он замер в воздухе, рядом с его ухом.
— Шэнь Вэй? — растерянно спросил Чжао Юньлань, на мгновение опешив.
— Не называй меня! — Шэнь Вэй побледнел от гнева, его рука, застывшая в воздухе, дрожала. Спустя долгое время он, стиснув зубы, процедил: — «Небо, земля, люди, боги — всех можно убить». А вы, Хранитель, весьма могущественны и высокомерны. Ты... ты не боишься небесной кары?
Чжао Юньлань редко видел Шэнь Вэя в гневе, тем более в таком. Ему тут же стало его жалко.
— Да, да, я виноват, — поспешно схватил он его за ледяную руку. — Хочешь ударить — бей. Только не сердись, не сердись.
— Кто с тобой шутит! — Шэнь Вэй отдернул руку. — Ты знаешь, что искусство призыва воинов тьмы — это абсолютно запрещенная темная магия? Ты вообще понимаешь, что такое темная магия? Тебе что, места в трех мирах мало? Ты такой беззаконный, тебе обязательно нужно натворить дел, чтобы небо рухнуло, да?! Ты, ты...
Он резко замолчал. Неизвестно, сколько времени прошло, прежде чем он, слегка дрожа, спросил:
— И что мне тогда делать?
Чжао Юньлань обнял его и, нежно целуя в волосы, сказал:
— Я виноват, малыш. Прости.
Он думал, что его раскаяние было искренним, но эта фраза стала последней каплей. Шэнь Вэй резко оттолкнул его, одной рукой прижав к двери, а другой с силой схватив за воротник.
— Не пытайся меня обмануть этими словами, которые ты, наверное, говорил уже сотням.
— Тогда что ты хочешь, чтобы я сделал? — с беспомощной улыбкой спросил Чжао Юньлань.
Суровость на лице Шэнь Вэя под его улыбкой медленно начала таять, а затем, спустя мгновение, он немного смягчился... всегда найдется такой негодяй, который, даже если проткнет небо палкой, все равно не вызовет у него сильного гнева.
Спустя долгое время Шэнь Вэй вздохнул, отпустил его и тихо сказал:
— Ты не можешь изменить свой характер?
Чжао Юньлань с видом кающегося грешника тут же решительно кивнул, хотя совершенно не считал себя в чем-то виноватым. Но раз Шэнь Вэй сказал, что он неправ, он тут же, не разбирая, кто прав, кто виноват, признал свою вину.
Шэнь Вэй опустил глаза и, взяв его пораненную руку, тихо спросил:
— Больно?
Чжао Юньлань покачал головой.
— Я... я тогда слишком погорячился...
— Но ты ударил меня, и у меня болит спина, — с непроницаемым лицом сказал Чжао Юньлань. — И ты на меня накричал. С другими ты вежлив, а на меня кричишь.
От такого его вида Шэнь Вэй растерялся и не понял, что тот нарочно капризничает. Он, помедлив, нерешительно протянул руку и взял Чжао Юньланя за лицо.
— Я...
Чжао Юньлань продолжал с непроницаемым лицом смотреть на него.
— Я не хотел... — не успел он закончить свою растерянную фразу, как Чжао Юньлань указал на свои губы.
— Ублажи барина, и я тебя прощу.
Шэнь Вэй на секунду замер, прежде чем понял, что тот сказал. Его лицо на мгновение стало пустым.
— Что за непотребство! — выпалил он.
А затем, покраснев до кончиков ушей, отвернулся и пошел прочь.
Но, дойдя до двери, он обернулся и увидел, что Чжао Юньлань не последовал за ним. Тот по-прежнему стоял, прислонившись к стене, и с лукавой улыбкой смотрел на него.
Рука Шэнь Вэя уже лежала на дверной ручке. Он долго колебался, а в следующую секунду снова широкими шагами подошел к нему, обхватил за талию и поцеловал.
...И как теперь быть, когда он так его держит?
Губы Чжао Юньланя немного припухли. Чжу Хун, увидев это, с негодованием отвернулась, подумав: «Этот бесстыдный гей, неужели он такой ненасытный?».
Они все вместе вернулись из больницы на Светлый проспект, 4. Чу Шучжи укрепил допросную комнату, наклеив на нее столько желтых бумажных талисманов, что они напоминали молитвенные флажки, и только потом, заперев дверь, открыл пузырек и выпустил заключенного в нем злобного духа.
Чжао Юньлань принес стул для Шэнь Вэя, а сам, скрестив руки на груди, прислонился к стене. Он закурил и, не поднимая глаз, лениво произнес:
— Вы имеете право хранить молчание, но все, что вы скажете, может и будет использовано против вас в суде. Подумайте, прежде чем говорить.
Безногий злобный дух, скованный тремя талисманами на стуле, мрачно поднял голову и хрипло спросил:
— В суде? Каком суде?
— В суде Ямы¹, где взвесят все твои заслуги и грехи за всю жизнь. Там все по-честному. Так что меньше болтай и отвечай на вопросы! — Линь Цзин, которого тот заставил изображать Человека-паука, был не в духе. В этом и заключалась его двойственность: на людях он был хитрым монахом, притворяющимся простодушным, а в допросной превращался в ревущего Линя, словно без крика он не мог проявить свою властность.
Злобный дух холодно усмехнулся.
Чу Шучжи взглянул на Го Чанчэна. Тот поспешно выпрямился, кашлянул и, опустив глаза на густо исписанную ладонь-шпаргалку, словно читая по книге, произнес:
— Имя, фамилия, возраст, дата смерти, причина смерти.
Взгляд злобного духа остановился на нем, и Го Чанчэн вздрогнул.
Чу Шучжи тут же положил руку ему на плечо. В то же время Линь Цзин с силой ударил по столу и злобно рявкнул:
— Чего уставился, говори!
— ...Ван Сянъян, шестьдесят два, умер в прошлом году двадцать девятого числа двенадцатого месяца, автокатастрофа.
Го Чанчэн осторожно взглянул на Чу Шучжи. Тот кивнул, показывая, чтобы он продолжал. Го Чанчэн снова посмотрел на свою шпаргалку, и Чу Шучжи не удержался и тоже заглянул. На ладони у того было густо написано: «2. О, ХХХ (подставить имя), раз уж причина вашей смерти — ХХХ (подставить причину смерти), почему вы нападаете на невинных людей?».
И он услышал, как Го Чанчэн, запинаясь, произнес:
— О, Ван Сянъян, раз уж причина вашей смерти — двадцать девятое число двенадцатого месяца... нет, причина вашей смерти — автокатастрофа, почему вы нападаете на невинных людей?
Чу Шучжи с трудом сдержал смех в такой серьезной обстановке и, отвернувшись, сказал Чжао Юньланю:
— Начальник Чжао, дайте сигарету.
Этим он прикрыл свое слишком уж странное выражение лица.
— Невинных? — на лице Ван Сянъяна появилась искаженная улыбка, и он, как сумасшедший, наклонился вперед. — Кто невинен? Щенок, скажи мне, кто невинен? Они невинны? Ты невинен?
«Ну вот, он еще и вопросы задает. К этому я не готовился», — подумал Го Чанчэн и растерянно замер, не зная, что делать.
Чу Шучжи опустил голову, Линь Цзин отвернулся. Двое его помощников одновременно уклонились от ответа.
— Можете сказать, почему вы попали в аварию? — внезапно спросил Шэнь Вэй.
Ван Сянъян безучастно повернулся к нему и промолчал.
— Это как-то связано с теми, кого вы прокляли? С апельсинами, которые вы продавали? — снова спросил Шэнь Вэй.
— При жизни я продавал апельсины, — наконец ответил Ван Сянъян. — Жил в деревне под Лунчэном. Каждый день ездил в город, возил фрукты, толкал тележку по улицам. Вся семья жила на эти копейки. Жена с уремией, работать не могла. Сын, почти тридцать лет, жену найти не мог. Прописка деревенская, а у меня денег на квартиру в городе для него не было.
— Раз уж вы так хотите знать, я вам расскажу, — продолжал он. — Больше всего я любил дни перед Новым годом. В это время все торговцы и рабочие уезжали домой, город пустел. В супермаркетах было много народу, и люди часто, чтобы сэкономить время, останавливались и покупали у меня. Я и зарабатывал тогда больше. Двадцать девятое число двенадцатого месяца, какой хороший день.
— Вы ненавидите общество из-за семейных проблем? — наконец нашел нужную фразу на своей ладони Го Чанчэн и вставил ее.
— Ненавижу общество? — повторил Ван Сянъян и покачал головой. — Я не ненавижу общество. Я видел тех, кто меня погубил. Вот их и убью, а потом уйду. Хотите меня в кипящее масло бросайте, хотите — в восемнадцатый круг ада. Но одно условие: они должны быть со мной. Если меня в масле жарили, то и они пусть станут жареными. Если я на гвоздях лежал, то и они пусть не смотрят, как я мучаюсь, а тоже мучаются.
Он говорил это спокойно, но в его словах звучала непередаваемая злоба.
В этот момент в комнату, постучав, вошла Ван Чжэн с тарелкой фруктов. За ней, как всегда, следовал ее вечный хвост — Санцзань.
Ван Чжэн протянула тарелку Чжао Юньланю и странно посмотрела на Шэнь Вэя, но ничего не сказала, лишь велела Чу Шучжи:
— Когда закончите, уберите все талисманы, чтобы уборщице не добавлять работы.
Когда двое призраков-помощников ушли, Шэнь Вэй продолжил:
— Кто все они?
— Те трое в больнице, и еще много других. А, водителя я не трогал, он ни при чем, — почти отстраненно сказал Ван Сянъян. — Двадцать девятого можно было взрывать петарды. Двое подростков, одетых как люди, в пуховиках по несколько тысяч, а вели себя как нелюди. В карманах у них были петарды, и они бросали их куда попало. Родителям было наплевать. Они бросили под мою тележку. Я не выдержал, мозги, видно, отморозил, и сделал им замечание. А эти двое еще и разозлились, стали бросать петарды в меня, под ноги. Я погнался за ними, ругаясь, а один из них тем временем подкрался сзади и опрокинул мою тележку. Апельсины, яблоки — все покатилось по земле.
Сказав это, он опустил глаза на аккуратно разложенные фрукты на тарелке и невольно облизнулся. При жизни он себе такого не позволял, а после смерти уже и не мог.
В его глазах появился странный блеск.
— Вся эта тележка фруктов — это были наши деньги на Новый год. Я бросился их собирать, но поднимал одно, а другое выпадало. Был день, мимо проходило много людей. Я просил их: «Помогите, пожалуйста». Но один поднял мой апельсин, даже не взглянув на меня, почистил и съел, говоря: «Они же на земле валялись, грязные, кто их купит? Зачем собираешь?». Сказав это, он поднял еще одно яблоко, сунул в карман и ушел.
При этих словах на лице Ван Сянъяна появилась спокойная и умиротворенная улыбка, словно он говорил о чем-то приятном.
— И многие были как он. Многие. Видели, подбирали и уходили. Некоторые даже в пакеты собирали. Я говорил им: «Нельзя так, вы должны заплатить, нельзя брать мои фрукты». Услышав про деньги, они с моими фруктами разбежались. Я погнался за ними, и меня на месте сбило такси.
— В тот день шел сильный снег, машина не смогла затормозить. Водитель нажал на тормоз, но машину занесло на несколько метров, и она проехала прямо по мне. Мое туловище покатилось вместе с колесами, а ноги остались на месте. Умирая, я лицом ударился об апельсин, который как раз катился у моего лица. Скажите, разве я не был обижен?
Никто не ответил.
— Должен ли я был мстить? — снова спросил Ван Сянъян. — Должны ли вы меня ловить? Даже в преисподней, как Яма должен меня судить?
Неудивительно, что нити причинно-следственной связи у всех пострадавших были такими тонкими. Ведь на самом деле его убил водитель такси, но водитель как раз и был единственным, кто не имел к этому никакого отношения.
Ван Сянъян откинулся на спинку стула. Этот жест делал безногого мужчину еще более ужасным. Он тихо рассмеялся.
— При жизни я и не знал, что есть такие, как вы, кто занимается такими делами. Раз уж вы взялись за несправедливость, почему вы наказываете меня, а не их? Да ладно, этот мир я насквозь вижу.
— А ты не думаешь о своих потомках? — выпалил Го Чанчэн, в отчаянии прочитав последнюю подсказку на своей ладони: «семья, друзья». — Не хочешь накопить немного добродетелей для своего сына, внука, больной жены?
— Мой сын не женат, внуков у меня нет, — безучастно сказал Ван Сянъян. — А они двое уже мертвы. Наш род прервался. Для какой собаки я должен копить добродетели?
— Как мертвы... — дрожащим голосом спросил Го Чанчэн.
— Я их убил. У нас не было центрального отопления, мы топили печь. Ночью я закрыл заслонку, они спали, отравились угарным газом и умерли, — сказал Ван Сянъян и добавил: — Безболезненно.
— Ты... как ты мог? — спросил Го Чанчэн.
— Мне кажется, жить больнее, чем умереть, — спокойно посмотрел на него Ван Сянъян и тихо усмехнулся. — А ты как думаешь?
Комментарии переводчика:
¹ Яма: В буддийской и индуистской мифологии — владыка загробного мира, который судит души умерших. В китайской мифологии его образ слился с образом Янь-вана (閻王).
http://bllate.org/book/12452/1108552
