В коридоре раздалось недовольное ворчание Ван Чжэн:
— Чу Шучжи, я же тебе говорила, что эти бумажные талисманы нужно убирать, если не используешь! Завтра придет уборщица, и что ей, по-твоему, делать?
Чу Шучжи с видом великомученика нахмурился. Го Чанчэн, мгновенно оценив обстановку, проявил присущую новичкам сметливость и суетливо бросился все прибирать.
А вот Да Цин, не проронив ни слова, прошел мимо них и шагнул прямо в «стену» кабинета Уголовно-розыскного отдела.
За стеной открывался совершенно иной мир: ряды высоких, почти до потолка, стеллажей из твердого дерева, вдоль которых стояли видавшие виды стремянки. Между верхушками стеллажей и потолком оставался зазор, в который могла бы протиснуться разве что кошка. В стены были вмурованы крупные жемчужины морского дракона¹, озарявшие помещение светом, ярким, как дневной, но не вредящим душам, что не выносят солнца.
В воздухе витал запах старых книг — густой аромат туши, впитавшийся за долгие годы, смешивался с легкой затхлостью бумажных страниц, давно не видевших света. Все это сливалось в единый, влажный и свежий книжный дух, настоянный на времени.
Санцзань занимался здесь сортировкой. Иероглифы были то в упрощенном, то в полном начертании, и он едва ли мог разобрать хоть несколько из них, поэтому ему оставалось лишь тщательно сверять символы на корешках книг с отметками на полках. Он работал очень медленно, но никогда не ошибался.
Когда Чжао Юньлань выпустил его из Клина Гор и Рек, то предоставил ему полный доступ к библиотеке и поручил эту работу. Оплата была такой же, как у Го Чанчэна, по ставке сотрудника начального уровня, но условия — весьма неплохими. Только Го Чанчэн получал новенькие хрустящие купюры, а Сан Цзань — увесистые пачки ритуальных денег и благовония высшего качества.
Это была первая в его жизни работа, где с ним обращались с достоинством. Он не был ни рабом, которого понукали и избивали, как скотину, ни лже-вождем, которому слепо поклонялись люди, втайне желавшие его уничтожить. Пусть и с опозданием в сотню лет после его смерти, но Сан Цзань очень дорожил этим.
Быть рядом с любимым человеком, жить в мире и свободе — в конце концов, это было то, чего он так и не смог достичь, хотя и строил козни всю свою жизнь.
Увидев вошедшего Да Цина, Сан Цзань со всей серьезностью поприветствовал его:
— Пливет, кот.
— Пливет, заика, — отозвался Да Цин.
Сан Цзань замер. Ван Чжэн была девушкой тихой и воспитанной, она не стала бы учить его бранным словам, поэтому он не понял значения этого слова и с искренним любопытством переспросил:
— Саика... это сто?
Да Цин, погруженный в свои думы, прошелся по деревянной полке и бросил на ходу:
— «Заика» — значит «хороший друг».
Сан Цзань кивнул, принимая к сведению, а затем с энтузиазмом выпалил:
— О, пливет, кот-саика!
Да Цин: «...»
— Кот-саика, ты... ты сто-то исес? — продолжил Сан Цзань.
У Да Цина не было настроения даже для издевок. Он спрыгнул на полку прямо над головой призрака.
— Книгу, которую Чжао Юньлань, наш начальник Чжао, взял на днях, он уже вернул? Дай-ка мне взглянуть, что это за книга.
Сан Цзань, словно на аудировании в языковом экзамене, набожно склонил голову набок и внимательно прослушал эту «аудиозапись». Он заставил Да Цина терпеливо повторить свой вопрос трижды и, наконец, кое-как уловив суть, с чувством выполненного долга широко улыбнулся. Он достал с тележки книгу, которую еще не успел поставить на полку:
— Во-вот она.
Обложка книги была истрепана, уголок запачкан пролитым кофе — не нужно было и гадать, какой неряха постарался. На обложке зловеще значились два иероглифа: «Книга Душ»². Часть обложки была оторвана, отчего книга выглядела совсем ветхой.
Да Цин одним прыжком спрыгнул с высокого стеллажа на тележку Сан Цзаня, поскреб лапой по страницам и открыл книгу. Внутри была лишь пустота. Ни единого слова.
Сердце Да Цина ушло в пятки. Его сил было недостаточно.
По определенным причинам его нынешняя мощь не составляла и десятой доли от той, что была в период его расцвета, он даже с трудом мог принять человеческий облик. Но неужели он, тысячелетний кот-демон, уступал Чжао Юньланю, смертному, прожившему всего-то двадцать-тридцать лет?
Это было попросту невозможно.
Если только... душа этого человека не начала мало-помалу пробуждаться.
— Я не видел этой книги раньше, — Да Цин хлопнул лапой по обложке и принялся неосознанно кружить на месте, гоняясь за собственным хвостом. — Откуда она взялась?
Если уж он не знал, то Санцзань и подавно. Кот и призрак несколько мгновений смотрели друг на друга, пока черный кот наконец не опустил голову. В подавленном настроении он спрыгнул с тележки на пол и побрел к выходу, потеряв аппетит даже к любимым сухарикам, размоченным в молоке.
Он не знал, хорошо это или плохо, что Чжао Юньлань «пробуждается», но чувствовал смутное беспокойство.
Чжао Юньлань сейчас жил вполне неплохо: сочетал в себе проницательность и феерическую придурковатость, а после сытной еды нет-нет да и предавался плотским размышлениям. Жил в комфорте и без особых забот.
Черные коты — животные, которые с наступлением зимы мечтают лишь о том, чтобы найти теплое гнездышко и спать целыми днями, а проснувшись, съесть что-нибудь вкусненькое. Сама природа не позволяла Да Цину понять человеческое «стремление к великим свершениям». Глядя, как его нынешний хозяин каждый день дурачится с видом жизнерадостного идиота, Да Цин испытывал удовлетворение и... не хотелось ему, чтобы что-то нарушило этот покой.
Но росток уже пробился.
Главный «росток», Шэнь Вэй, закрыл глаза и прошел прямо сквозь Желтые источники. Даже блуждающие души, что провели в их водах бесчисленные годы и давно утратили и радость, и печаль, расступались перед ним, словно ряска, разгоняемая могучей волной.
Он опускался вниз так долго, что казалось, сами Желтые источники достигли дна.
Цвет воды постепенно темнел, а внизу простиралась непроглядная тьма. Черная энергия обвивалась вокруг него, словно притянутая им самим, и внезапно поглотила его целиком. Еще ниже воды уже не было. Вокруг царила лишь мертвая, безмолвная чернота, в которой человек быстро терял чувство времени и пространства, ощущая лишь беспредельное одиночество, словно он остался один во всем мире.
Не видно было ни пути назад, ни дороги вперед. Холод пробирал до костей, пустота пугала до дрожи.
Это было место подлинной пустоты — то, что нельзя ни увидеть, ни услышать, ни обонять, ни вкусить, ни ощутить.
Поэтому, когда тишину нарушил низкий рык, клинок Шэнь Вэя почти в тот же миг коснулся шеи противника.
В темноте к нему приближались шаги. Семь или восемь призрачных тварей и один Посланец, карающий души. Они были рождены здесь, выросли здесь, были созданиями, не терпящими света. Все они одинаково хорошо ориентировались в темноте, и в схватке никто не имел преимуществ — все решало лишь то, что окажется быстрее: карающий души клинок или острые клыки призрачных тварей.
Мысли Шэнь Вэя были заняты Чжао Юньланем, и он не желал ввязываться в долгую схватку. Он трижды уклонился от атак в темноте, после чего осторожные твари перешли от разведки к нападению и всей гурьбой бросились на него. Лишь тогда Шэнь Вэй издал короткий выкрик, и зажатый в ладони клинок, метнувшись вперед, снес целую вереницу голов призрачных тварей, которые градом покатились по земле.
Шэнь Вэй без малейшего колебания, даже не взглянув на трупы, отшвырнул ногой одну из голов и зашагал дальше.
Неизвестно, сколько времени прошло, прежде чем он остановился. Рядом с ним послышался звук, смутно напоминающий биение человеческого сердца.
«Призрачные воины», призванные Клинком призрачных воинов, на самом деле не были призрачными воинами в общепринятом смысле. Разве посмели бы мелкие души, подвластные Преисподней, откликнуться на столь дерзкий призыв: «убивать всех — небеса, землю, людей и богов»?
На самом деле они явились из места, что было глубже Желтых источников и чернее самой Преисподней — из Земель Без Света.
Железные доспехи и костяные кони были лишь отражением нелепых фантазий заклинателя. В действительности они не имели облика. Более того... если бы Чжао Юньлань не использовал свою кровь и железо как проводник, то, даже выбравшись на поверхность, в глазах других они выглядели бы не более чем стаей «призрачных тварей».
То, что Чжао Юньлань в той ситуации осмелился призвать призрачных воинов и даже сумел удержать их под контролем, было, во-первых, следствием его выдающихся способностей, а во-вторых, вероятно, просто удачей — Шэнь Вэй находился внизу и держал все под контролем, так что эти твари не осмеливались слишком наглеть.
«В Землях Без Света находится Темница Великого Непочтения». В древности, когда Паньгу разделил небо и землю, отделив чистое от мутного, мутное стало землей, и во всем воцарился порядок. Хаос был усмирен. Но за миллиарды лет мутная скверна земли осела и за пределами мира образовалось это пристанище грязи и порока.
Нюйва лепила людей из глины, но она слишком торопилась и, не дождавшись, пока осядет вся скверна в глубинах, в спешке смешала землю с поверхности и создала человека. Потому первородный грех, что несет в себе человечество с самого рождения, имеет те же корни, что и это место — врожденную ярость и жажду разрушения.
Великая богиня горько раскаялась и позже назвала Земли Без Света «Великим Непочтением», силой наложив на них печать и отрезав от мира. Ныне же темница, запечатанная божественной силой древности, давно прорвана. В самой ее основе зияла огромная брешь. Хотя позже кто-то силой наложил на нее еще один замок с помощью магического построения, теперь и эта вторая печать была на грани разрушения. Призрачный Лик вырвался на свободу и теперь бесчинствовал в мире, а вслед за ним бежало все больше и больше призрачных тварей.
Брешь не должна была стать еще больше.
Шэнь Вэй опустился на одно колено и безмолвно произнес слова запечатывающего заклятия, на короткое время укрепив слабеющую печать. Дрожь постепенно улеглась, и прореха, казалось, покрылась еще одним слоем защиты.
Лишь после этого он с мрачным лицом развернулся и ушел. Кто знает, как долго продержится это затишье.
Когда Шэнь Вэй вернулся в мир людей, небо уже светало. Он возник в маленькой квартирке Чжао Юньланя и хотел было бесшумно снять свой черный плащ, чтобы не разбудить спящего, как вдруг его лицо напряглось. Он взмахом руки включил свет — комната была пуста. Постельное белье, которое он прибрал утром, так и лежало аккуратной стопкой в изголовье кровати, нетронутое.
А в это время Чжао Юньлань, проведший ночь вне дома, стоял перед холмом, усыпанным могилами. Он плотнее закутался в пальто, заглушил двигатель и вышел из машины.
Когда Шэнь Вэй упомянул, что Го Чанчэн видел в окне марионетку, Чжао Юньлань сразу понял невысказанный подтекст: то, что Шэнь Вэй так внезапно предстал перед ним в своем истинном обличье, скорее всего, не было его собственным решением. Весьма вероятно, что его кто-то подставил.
Чжао Юньлань был уверен: если бы он сам не напирал так настойчиво, Шэнь Вэй определенно избегал бы его. Знай он, что Чжао Юньлань тоже там, в тот момент не то что марионетка — даже если бы Го Чанчэн увидел истинное лицо Посланца, карающего души, Шэнь Вэй не показался бы перед ним. Заставить Го Чанчэна забыть увиденное было бы проще простого.
Чжао Юньлань вспомнил фразу, которую услышал на крыше дома Ли Цянь после инцидента с Солнечными Часами Сансары, когда он последовал за Посланцем: «специально доставил его к тебе». Кого «его»? Что это значило?
Если хозяин призрачных тварей — Призрачный Лик, то зачем он всеми правдами и неправдами подталкивал Посланца ко мне?
Однако у подножия Шила Гор и Рек Чжао Юньланю показалось, что Призрачный Лик, хоть и угрожал Посланцу, не собирался ничего раскрывать ему самому. В сравнении с этим действия Преисподней, приславшей ему с призрачным гонцом ту черную записную книжку, выглядели куда более намеренными.
Чжао Юньлань чувствовал себя так, будто стоит на земле, под которой зияет огромный водоворот. Из него тянулись бесчисленные руки, одни выталкивали его наружу, другие тянули внутрь. Казалось, у каждого был свой расчет, и лицо каждого было скрыто туманной дымкой.
Чжао Юньлань поднял голову и увидел на склоне холма блуждающий огонек, излучавший холодный свет. Словно пара зловещих глаз в ночной тьме, он следил за ним с небольшого расстояния. Когда Чжао Юньлань останавливался, огонек тоже замирал, будто указывая ему путь. Чжао Юньлань последовал за ним и медленно вошел на дикое кладбище за деревней Симэй.
Неизвестно, когда начался туман. Он становился все гуще, видимость упала до метра. В белесой пелене, казалось, виднелся лишь маячивший впереди призрачный огонек, ведущий его за собой.
Воздух стал влажным, и на лицо время от времени падали капли, леденящие кожу.
В ушах то и дело раздавались тихие и громкие вздохи, словно бесчисленные души скитались в глубине высохшего леса. Чжао Юньлань, не сводя глаз с пути, шел вперед. Эти духи, не творя зла, но и не совершая добра, блуждали в мире людей, не вступая в круг перерождений. Все они плакали, каждый считал себя невинной жертвой.
Многие ли в этом мире умирают по собственной воле?
Чжао Юньлань шел сквозь густой туман. Там, где проходил широкий подол его темно-серого пальто, белый туман и руки, тянувшиеся из могил, отступали. Ни один одинокий призрак не смел приблизиться к нему.
Вскоре дикое кладбище на окраине посреди ночи наполнилось плачем со всех сторон. Наконец, терпение Чжао Юньланя лопнуло. Он остановился и, недолго думая, протянул ладонь. Под желтым бумажным талисманом вспыхнуло яркое пламя. Плач тут же сменился пронзительными криками, и бесчисленные смутные тени бросились врассыпную. Белый туман, словно горючий, мгновенно вспыхнул. Огонь, будто огненный дракон, вырвался из его ладони и в одно мгновение очистил все кладбище от белой пелены.
— Хотите справедливости — стучите в барабан жалоб Десяти Владык Яма. К чему это нытье передо мной? — с ледяным выражением лица произнес он и, подняв голову, посмотрел вперед. Блуждающий огонек исчез.
Ночь была прохладной, как вода, звездное небо — чистым, как после дождя.
В небе висела убывающая луна. Сухой, холодный ветер, словно нож, полосовал открытые участки кожи. Чжао Юньлань повыше натянул шарф, почти закрыв им пол-лица.
И в этот момент рядом с ним раздался голос — то далекий, то близкий, с каким-то надтреснутым хрипом. Он пел:
— Убывает луна над могильным холмом,
Блуждающий огонь ведет, тоскует сонм духов злых.
Ветер в роще свистит, словно флейта из кости,
Лисы в шкурах людских, бесы водят свой хоровод.
Старик тебе на пальцах погадает,
Так прислушайся к тому, что он знает:
Головы живых — за чистое серебро,
Кожа красавиц — за золота добро.
Младенца ста дней жир — фунта два иль три,
В обмен на полвека роскоши и чести.
А поднесешь три души и семь душ-ци³,
Вернешься во прах, в землю обратно уйти.
И мясника деянья зачтутся за подвиг святой.
Голос был подобен скрежету ногтей по стеклу, от него по коже пробегал мороз.
Комментарии переводчика:
Жемчужины морского дракона (海龍珠 Hǎilóngzhū): В китайской мифологии — магические жемчужины, часто ассоциирующиеся с драконами, способные излучать свет.
Книга Душ (魂書 Húnshū): Название книги говорит само за себя.
Три души и семь душ-ци (三魂七魄 sān hún qī pò): Фундаментальное понятие в даосизме и китайских народных верованиях. Считается, что у человека есть три хунь (魂) — небесные, духовные души, которые после смерти отправляются в мир иной, и семь по (魄) — земные, телесные души, которые остаются с телом и после смерти рассеиваются. Предложить их все — значит отдать свою жизнь и сущность целиком.
http://bllate.org/book/12452/1108554
