Готовый перевод 윈터필드 / Уинтерфилд: Глава 73

— Это портрет принцессы Цедесберна, — спокойно произнёз Гизелль. — Причина, по которой я отказался от помолвки, не имеет к вам отношения. Она кроется в наших отношениях с ними.

Ренсли молча слушал.

— У короля Цедесберна, помимо наследника, есть два целеустремлённых сына, и они давно пытаются укрепить влияние в Ольдранте. Если я приму принцессу, они используют этот брак как предлог для получения земель или титулов в наших землях. У нас уже есть великая герцогиня, пусть даже слабая и болезненная. Так зачем же посылать портрет теперь, если не для того, чтобы проверить, насколько мы восприимчивы к вмешательству? Со стороны Ольдрант может казаться изолированным, но Цедесберн — одно из ближайших к нам государств географически. Я намерен взять в супруги кого-то из далёких земель. Имеются прецеденты. Предыдущие императоры всегда учитывали это, избирая великую герцогиню для Ольдранта. И твоё прибытие сюда из далёкой для нас Корнии — вовсе не случайность, какие бы слухи о жеребьёвке ни ходили в народе.

Поражённый Ренсли смотрел на герцога. Объяснение медленно оседало в его сознании, подобно падающему снегу.

“Значит, дело не во мне…” — Жар разлился по его шее и щекам. Слова командира зазвучали в ушах с новой ясностью: «— Повторюсь, я беспокоюсь не о Его Светлости. Брак для него ничего не значит.»

Антонин был прав. Лишь Ренсли позволил эмоциям, обстоятельствам и чувствам увлечь себя, властвуя над разумом.

Тем временем Гизелль какое-то время наблюдал за ним, словно давая время осмыслить услышанное. Затем продолжил:

— Тебе не о чем беспокоиться. Я обеспечу род Дживентадов наследником. Исполню свой долг супруга, как всегда исполнял иные обязанности. Разве я не говорил об этом ещё до того момента, как ты поднял фату? По утрам я присутствую на собраниях и вместе со своими советниками рассматриваю прошения двора. Я слежу за границами и бдительно отношусь к угрозе демонов. Для меня брак — лишь ещё одна обязанность среди многих. И так должно быть для того, кто станет великой герцогиней. Ибо только так можно выжить, будучи великой герцогиней Ольдранта.

— Но…

— Брак по расчёту зиждется на общих интересах, ответственности и долге, — продолжил мужчина, — не на привязанности или влечении. — Ренсли встретил его взгляд, не моргнув. Синева глаз юноши была ясной, непоколебимой. Гизелль протянул руку, едва коснувшись пальцами щеки, прежде чем отвести её.

В обычно властном голосе мелькнула тень нетерпения:

— Я не намерен держать тебя в качестве любовника. Это недостойно правителя, имеющего законную супругу. Но… если ты останешься рядом со мной в иной роли… то я дам тебе всё, что пожелаешь: титул — он будет твоим, земли — я пожалую их, а если тебе будет сложно оставаться в Ордене — найду иную должность. Если ты захочешь путешествовать — отправляйся, пожелаешь посетить Корнию — я сам свяжусь с королевским домом и устрою всё так, чтобы в тебе не сомневались и не задавали лишних вопросов. Я прошу лишь одного… чтобы, когда твоё странствие завершится, ты вернулся.

Между ними повисло молчание.

По большей части тишина эта была утешением, нежным бальзамом для встревоженного разума Ренсли после долгого дня. В этой тишине каждый малейший звук обретал величие: шорох ткани, когда он поворачивался под одеялом, мягкий треск поленьев в камине, даже вздох ветра за оконными стеклами.

В такие моменты, когда Ренсли позволял покою обволакивать себя, уголки его губ сами приподнимались.

И Гизелль никогда не спрашивал причину его улыбки. Только протягивал руку, чтобы коснуться светлых волос или провести пальцем по его щеке. Иногда целовал — бережно, без видимой на то причины.

Какой человек целует кого-то, не имея к нему чувств?

Даже оранжерея служила доказательством, что обещания Гизелля не были пустыми словами. Плод, совсем не растущий в холодных северных землях, постройка из стекла — всё это было подтверждением его слов — «я дам тебе всё, что только ты пожелаешь». Будь они сказаны кем-то другим, то прозвучали бы как дешёвое соблазнение, но из уст Гизелля — это клятва. Обещание правителя. Никто в жизни не признавался Ренсли с такой бережностью.

Было лишь одно единственное, что Ренсли не мог получить: место великой герцогини. Для герцога этот титул не имел ничего общего с любовью или привязанностью. Это был политический статус, символ союза. И Ренсли не мог даже в шутку изъявить о желании обрести его, но не из страха быть отвергнутым, а потому что он слишком хорошо, до боли, понимал: ему никогда не исполнить эту роль.

На сей раз, однако, юноша улыбнулся, как делал уже столько раз прежде. Протянул руки и обнял мужчину перед собой, и тот замер, на мгновение оцепенев, но затем нерешительно ответил на объятие.

— Если бы я так поступил, — прошептал ему Ренсли, приникая губами к плечу. — Все сказали бы, что я коварный чужеземец, соблазнивший Вашу Светлость ради корысти. А я… не хочу, чтобы народ Ольдранта ненавидел меня.

— Я позабочусь, чтобы они придержали языки.

— Именно этого я и не хочу, — с мягким смешком сказал юноша.

Напряжение покинуло лицо Гизелля, строгий взгляд смягчился.

Ренсли бережно усадил мужчину обратно в кресло, а затем с привычной лёгкостью устроился на его коленях.

— Полагаю, я и вправду лишь наполовину королевских кровей, — сказал Ренсли с кривой улыбкой.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Гизелль.

— Ваши слова всё ещё кажутся мне чуждыми. — Ренсли откинулся назад и вздохнул. — Мои единокровные братья в Корнии вступили в подобные браки по расчёту. Ещё до меня сюда чуть не отправили Иветту по той же причине. Я понимаю это разумом, но… — Юноша сморщил лоб и бросил озорной взгляд.

Гизелль удивлённо моргнул, не опуская рук с его талии. Суровая маска правителя медленно таяла с его лица.

— Если вы вступите в новый брак, — начал Ренсли, лёгким, но дразнящим тоном, — и не оставите меня любовником… тогда мы больше не сможем проводить ночи вместе. Вас это устраивает?

— Мне придётся привыкнуть, — тихо ответил герцог.

— Неужели вы справитесь? — поддразнил его Ренсли. — Больше никаких поцелуев? Никаких сидений на коленях? Никаких объятий?

По лицу герцога скользнула слабая, горькая улыбка — мимолётная, едва уловимая, которую Ренсли не заметил бы, не будь так внимателен. Затем Гизелль закрыл глаза и приник лицом к его изгибу шеи.

Руки крепче сомкнулись на изящной спине, крепко удерживая юношу на месте.

— По сравнению с потерей тебя, — прошептал Гизелль, — это ничто.

— Хм… То, как легко вы это сейчас говорите, только подтверждает мои подозрения, — с напускной драматичностью вздохнул Ренсли. — Ваша Светлость явно всё ещё не постиг истинных ночных услад, как же я тогда смогу столкнуть вас с пути истинного и сделать беспомощным рабом своих желаний?

— Меня и так всё устраивает, — сухо произнёс Гизелль. — Насколько я помню, мы останавливаемся лишь тогда, когда ты просишь об этом.

— Если вдуматься, — размышляя вслух, постучал пальцем по подбородку Ренсли, — когда Ваша Светлость возьмёт новую жену, я, полагаю, смогу свободно предаться любовным утехам, не так ли?

Между бровей герцога легла лёгкая складка.

— Ах, какая досада. Кажется, я теперь пристрастился к мужеложству. Если Ваша Светлость больше не будет держать меня в объятиях, мне, видимо, не останется ничего иного, как искать утешения в руках другого, — Ренсли театрально вздохнул.

Гизелль не ответил. Его губы сжались в твёрдую, безмолвную линию. Он не сказал ему «нет» — такой человек не мог, не вслух. Государь должен сохранять самообладание, но подходящих слов, чтобы возразить, так и не находилось. Выражение лица мужчины стало холоднее от сдержанного, упрямого напряжения.

Увидев столь необычное выражение на его лице, юноша едва удержался от смеха. Едва. Но в конце концов тихий, радостный смешок вырвался из груди.

Без предупреждения Гизелль поднялся на ноги, всё ещё держа Ренсли на руках, поднимая его так, будто тот невесом.

— Разве подобные речи в такой момент не нарушают правил спального этикета? — произнёс герцог, голос его был тих и многозначителен.

— Прошу прощения, Ваша Светлость, — выдавил из себя Ренсли. — Эта мысль посетила меня столь внезапно, что я позабыл о приличиях.

— Что ж, в таком случае сегодня ты ночуешь в моих покоях. – Интонация Гизелля не оставляла пространства для возражений.

Времени на обдумывания ответа не было — окружение преобразилось.

Ренсли не успел произнести ни слова, как их губы встретились в поцелуе. Одежда его, слой за слоем, беззвучно скользнула на пол. Ванна в комнате герцога была уже наполнена, но юноша не помнил, как это произошло. Наконец оказавшись голым, он опустился в тёплую воду вместо кровати. Пар окутал тело, унося с собой остатки напряжения.

Мокрой рукой он потянул за край одеяний Гизелля.

— Присоединяйтесь, Ваша Светлость.

— Я уже принял ванну.

— Разве в том суть? — Голос Ренсли стал томным и зазывающим.

И тогда медленно, без лишней торопливости герцог начал раздеваться.

Ренсли наблюдал, как чёрные одеяния спадают с плеч. Это было подобно созерцанию священного обряда.

Одежды и регалии не лгут.

Они безжизненны и честны в своём присутствии. Но всякий раз, когда Гизелль сбрасывал с себя облачения и представал вот так, нагим, Ренсли казалось, что перед ним — истинная сущность этого человека: Гизелль Дживентад, а не правитель Ольдранта. Тогда как он, Ренсли Мальрозен, одетый или же обнажённый, никогда не чувствовал себя по-настоящему честным.

Юноша откинул голову на край ванны, глядя на герцога с нечитаемым выражением лица, и начал беззвучную исповедь, которую не хватало духа вымолвить вслух.

“Вероятно, поначалу я не был для тебя ничем особенным, но и тогда… ты был ко мне добр. И, возможно, для тебя эта доброта была ничем иным, как проявлением уважения и чести — тем, что ты полагал оказывать своей супруге, какими бы лживыми ни были обстоятельства. Но знаешь что? В этом мире не так много людей, исполняющих свой долг столь безупречно. Потому-то… ты с пугающей быстротой стал особенным для меня.

Ты говоришь, что от своей будущей герцогини ждёшь лишь исполнения обязательств и партнёрства. Но взгляни же на нас. Люди не следуют планам. Кем бы она ни была, откуда бы ни пришла… она полюбит тебя. И ответить на эту любовь станет твоим самым священным долгом. Ты не станешь отрицать этого, не так ли? Не такой человек, как ты. И если так... то кто же тогда я? Если мы даже не делим ложе, то не являюсь ли я лишь названным любовником? Незавершённой ложью?

Прости. Я не хотел обманывать тебя. Я родился принцем, но был взращён без изящества и образования, подобающих статусу. Боюсь, у меня не хватит духа наблюдать за нашим концом с достоинством. Но до того времени… позволь насладиться теми мгновениями, что остались. Позволь побыть здесь ещё немного. Я доведу начатое до конца, просто дай мне время.”

Пока он вёл свой безмолвный монолог, Гизелль вошёл в воду. Теперь оба были обнажены, и в этой совместной наготе разница в их положении будто стёрлась, позабылась на миг.

Даже здесь, в тёплой ароматной воде, мужчина оставался собой. Так же, как он часто призывал Ренсли сесть к нему на колени, когда они были одеты и сидели, теперь он снова тянул к нему руку с той же спокойной настойчивостью.

— Прислонись ко мне.

— Но тогда я не смогу видеть лица Вашей Светлости.

— Насладишься им сполна позднее.

С улыбкой Ренсли приблизился, откинувшись спиной на его грудь, доверив ему всю тяжесть своего тела, будто позади был трон, созданный лишь для него. Крепкая грудь, поддерживающая спину, пар, вьющийся над водой, уютная тишина покоев — всё успокаивало даже ноющую боль в сердце. Он с лёгким смешком склонил голову.

— Я по-настоящему полюбил ванну с тех пор, как прибыл сюда. Конечно, в Корнии тоже моются, но редко погружаются в столь горячую воду.

— Так вы используете холодную?

— Дети и молодёжь — да, или же тёплую. Большинство предпочитает обливаться, а не погружаться, или купаться в речных потоках, когда есть возможность. — Говоря это, Ренсли внезапно с всплеском развернулся, заставив воду мягко колыхаться вокруг. Теперь они оказались лицом к лицу, их ноги соприкоснулись, колени сошлись — плоть к плоти в тесном пространстве ванны. Глаза Гизелля чуть прищурились.

Ренсли проигнорировал это, сохраняя невозмутимость.

— В лесных долинах следует быть особенно осторожным. Дети толпятся у рек и пляжей, но глухие чащи опасны, так что только взрослые заходят в долинные ручьи.

— Читал о таком, но мне сложно вообразить. Войти в лесную долину для купания…

— В лесах герцогства это было бы самоубийством, — рассмеялся Ренсли, легонько постучав по чужой груди.

Гизелль ответил тем же, позволив одной руке скользнуть вниз по спине юноши. Длинные пальцы мужчины проложили себе путь вдоль линии его позвоночника — внимательно, медленно, будто следуя струне утончённого инструмента, осязая каждый его позвонок, каждый изгиб, словно стремясь запомнить форму одним лишь прикосновением.

http://bllate.org/book/12459/1660316