Когда праздничный ужин закончился, все, пока пребывали в приподнятом настроении, отправились в малый зал, чтобы сыграть пару раундов в маджонг. Стол с остатками еды, а также пол, покрытый шелухой от семечек, убирать было некогда.
Убедившись, что никого нет, Цяо Фэнтянь тихонько спустился вниз. Он поставил чайник на огонь и вместе с Цяо Ляном принялся за уборку стола. Сяо Уцзы, совсем как взрослый, размахивал бамбуковой метлой, которая была длиннее его самого, и с серьезным видом подметал пол. На маленькой кухне Цяо Лян опустошал тарелки от остатков еды, а Цяо Фэнтянь следом мыл их.
Мужчина налил в таз горячую воду, и в воздухе поднялись клубы горячего пара, скрывая черты его лица. Цяо Фэнтянь закатал рукава, ослабил воротник, нажал на дозатор средства для мытья посуды и выдавил его в воду.
У мужчины были длинные пальцы с выступающими суставами, а под кожей отчетливо проступали вены, похожие на маленьких, извивающихся темно-синих дракончиков. Только после того, как он коснулся довольно горячей воды, его бледные ладони наконец-то обрели легкий розоватый оттенок.
Когда Цяо Фэнтянь был ребенком, говорили, что у него дефицит энергии инь, из-за чего он был очень чувствителен к холоду[1], а на коже под глазами легко появлялись темные круги. Чтобы поддерживать здоровье, ему советовали есть больше согревающей пищи[2].
[1] 畏寒 [wèihán] — в традиционной китайской медицине это боязнь холода. Это симптом или конституциональная особенность, при которой человек постоянно мерзнет, плохо переносит холод, зябнет даже в умеренно прохладной среде.
[2] 暖性 [nuǎnxìng] — в традиционной китайской медицине продукты делятся на «согревающие» и «охлаждающие» по их воздействию на организм. Согревающие продукты — это еда, которая повышает «внутренний огонь» или энергию Ян, помогает при «холодной конституции» (畏寒[1]), улучшает кровообращение, согревает конечности. Примеры согревающих продуктов: имбирь, корица, баранина, курица, красный финик, перец, лук, чеснок и т. д.
Цяо Лян бросил грязные палочки для еды в мойку и закрыл засаленные дверцы шкафчика для столовых приборов:
— Посуду я сам домою, а тебе сначала нужно поесть. Ты всю ночь только и делал, что ветром питался, — выражение его лица было похоже на улыбку, но не совсем. После долгой паузы мужчина продолжил. — Ама специально оставила тебе полкотелка куриного бульона, она сварила его с корнем песчаника[3].
[3] 沙参 [shā shēn] — корень песчаника или Adenophorastricta. Это растение из семейства колокольчиковых, корень которого используется в традиционной китайской медицине. Он питает Инь, увлажняет легкие, помогает при сухом кашле.
Слово «специально» было произнесено слишком уж нарочито и звучало не очень естественно.
Независимо от того, был ли этот куриный бульон сварен специально или нет, его нельзя было считать знаком примирения со стороны Линь Шуанъюй. На самом деле, так происходит со многими ситуациями — даже самые хрупкие отношения, подобные тонкому льду, связаны тонкими нитями. Даже самые израненные, похожие на решето, семейные отношения, в какой-то особый момент могут вернуться в изначальное, безмятежное состояние. Опираясь на это крошечное молчаливое соглашение между ними, Линь Шуанъюй продолжала поступать жестко, но при этом всегда оставляла себе пути к отступлению.
Но Цяо Фэнтянь не привык к этим спонтанным, необъяснимым «проявлениям доброты» со стороны Линь Шуанъюй. Он потер ладони, а затем приподнял брови и тихо произнес:
— О…
В этот момент из малого зала вдруг донесся невнятный мужской голос, который с долей шутки спросил Линь Шуанъюй, почему она в Новый год не велит своему второму сыну привести себе в жены какую-нибудь городскую девушку.
Голос был негромким, но сказано было так, что Цяо Фэнтянь не мог не услышать. Его руки невольно замерли.
Линь Шуанъюй ничего не сказала, но другой дальний родственник, которому видимо не терпелось почесать языком, подхватил разговор:
— Ай-йо, с такими делами нельзя торопиться. Нужно время, чтобы исправить этот врожденный недуг.
А что касается последующих слов, то все они оказались погребены под грохотом костей маджонга.
В канун Китайского Нового года, под сотрясающими землю взрывами красных петард и хлопушек, Цяо Сышань пораньше забрался в кровать и уснул. Линь Шуанъюй вместе с гостями играла в маджонг, а Цяо Лян добрую половину ночи просидел со своим сыном, слушая этот галдеж и праздничную программу «Чуньвань». Тем временем Цяо Фэнтянь уткнулся в свое одеяло и провел ночь, отвечая на новогодние поздравления.
На следующий день, первого числа первого месяца, по традиции надо пораньше вставать и варить цзяоцзы.
Цяо Сышань торопился принять лекарство от давления, поэтому первым делом порцию цзяоцзы сварили и подали ему. Потом сварили еще четыре-пять больших тарелок и поставили на квадратный стол. Помимо этого там стояла тарелка с маринованной редькой и острыми перчиками, а также несколько маленьких пиал с кунжутным маслом и уксусом.
Линь Шуанъюй подмела во дворе, убрав остатки хлопушек разбросанных у входной двери, а затем развязала фартук и надела поясную сумку с мелочью. Увидев это, Цяо Фэнтянь и Цяо Лян удивленно переглянулись и отложили палочки для еды.
— Сегодня первый день Нового года, куда Вы[4] собрались? — Цяо Лян нахмурился, потянув ее за руку.
[4] Примечание переводчика: здесь и далее я буду сохранять уважительное обращение на «Вы», как в оригинале.
Линь Шуанъюй фартуком стерла грязь со своей обуви:
— Куда я иду? В туристическую зону рядом с храмом.
— Сегодня первый день Нового года, зачем Вам идти торговать?
Зимой, когда на улице стоит холод, и вот-вот пойдет снег — сколько людей предпочтут домашний уют походу в храм и будут покупать семечки и напитки? Неужели им так нужны эти жалкие гроши[5]? Цяо Лян не мог понять, что на уме у Линь Шуанъюй и поспешно потянул ее обратно к столу:
— Просто останься дома и никуда не ходи!
[5] 三瓜俩枣 [sānguā liǎ zǎo] — букв. три тыквы, два финика. Разговорное выражение, означающее «жалкие гроши», «мелочь», «незначительную сумму», «какие-то копейки».
Женщина оттолкнула его, снова встала и пошла за обувью:
— Даже жалкие гроши — это тоже деньги! Наша семья Цяо от этой мелочи не разбогатеет и не обеднеет, но если не хочешь сам зарабатывать, то не мешай другим! — женщина заправила волосы за ухо и вздохнула. — Если я не буду содержать эту семью, тогда кто будет?
Цяо Фэнтянь сидел на краю скамьи и молча тыкал палочками в капли масла, плавающие в пиале с уксусом. Он ясно чувствовал, что слова Линь Шуанъюй полны колкостей и издевок. Она и в открытую, и исподтишка пытается задеть, поставить в неловкое положение, ткнуть прямо в лоб.
— Сегодня Новый год, зачем Вы такое говорите?
— А что, после праздника жизнь кончится? Или ты собираешься открыть рот и питаться ветром? — внезапно голос Линь Шуанъюй стал громким и резким, она ткнула пальцем в сторону стола. — Один так и не начал свое дело, другой так и не обзавелся семьей. От вас никакого толку[6]! Даже не знаете, как меня, вашу мать, люди за это ругают, говоря, что плохо вас воспитала!
[6] 人模熊样的 [rénmó xióngyàngde] — букв. «выглядит как человек, но ведет себя глупо» или «вроде человек, а манеры как у медведя». О никчемном, ни на что не способном человеке.
Цяо Сышань резко швырнул палочки для еды на стол, и Сяо Уцзы от испуга уронил цзяоцзы на пол.
— Зачем говорить такие вещи во время праздника?!
— Если не нравится что и как я говорю — не жалуйся! Сам виноват, что сорок с лишним лет назад ослеп и взял в жены такую пустоголовую бабу! Сам виноват, что судьба у тебя несчастливая, и эта никчемная подарила тебе старшего сына, который не в состоянии жену удержать и вообще ни на что не годен! А потом родила еще одного — бестолкового[7], ненормального, демона какого-то.
[7] 不着四六 [bù zháosì liù] – букв. «не касаться четырех и шести». В китайской культуре есть понятия «четыре основы» и «шесть принципов» (по конфуцианству). Человек, который «не знает четырех и шести», – это невежда, не понимающий основ морали и социального поведения. В разговорной речи: «бестолковый», «неуклюжий», «не от мира сего», «не знает, как себя вести».
Чем больше женщина говорила, тем больше злилась, и тем резче становились ее слова, словно подожгли фитиль, который почти догорел и вот-вот прогремит взрыв. Смуглое лицо Линь Шуанъюй слегка покраснело, а грудь тяжело поднималась и опускалась. Женщина плюхнулась обратно на скамью и отвернулась.
Цяо Сышань глубоко вздохнул и отодвинул от себя подальше фарфоровую тарелку с остатками цзяоцзы.
Воспользовавшись моментом, пока все замолчали, Цяо Фэнтянь подхватил стоявшего в оцепенении Сяо Уцзы и поднялся с ним наверх.
Мальчик сидел на краю кровати и наблюдал, как Цяо Фэнтянь укладывает свои вещи в сумку. Сяо Уцзы был расстроен, а на душе стало тоскливо. Он быстро встал, сделал пару шагов вперед и схватил Цяо Фэнтяня за рукав. Тихим, взволнованным голосом он сказал:
— Сяошу, не уходи.
Цяо Фэнтянь коснулся густых бровей ребенка, радуясь тому, что даже испытывая сильные эмоции, мальчик остается спокойным и сдержанным, совсем не похожим ни на бабушка, ни на него самого.
— У сяошу еще есть работа, ему нужно вернуться и заняться делами. Ты побудь пока здесь, не спускайся вниз. А вечером сходи и поговори с бабушкой, не позволяй ей целый день молча обижаться, ладно?
Сяо Уцзы знал, что не сможет уговорить Цяо Фэнтяня остаться. Он не был доволен происходящим, но все равно послушно кивнул.
Мужчина взял свою сумку и спустился вниз, остановившись в главном зале. Цяо Сышань по-прежнему сидел сгорбившись и молчал. Линь Шуанъюй смотрела в противоположную сторону и тоже ничего не говорила. Только Цяо Лян встал и, увидев, что Цяо Фэнтянь держит в руках свои вещи, подошел, чтобы попытаться забрать их:
— Ты чего? Опять куда-то собрался?!
— Никуда. Я возвращаюсь в Линань.
— Не смей уезжать! — заволновался Цяо Лян. — В такой великий праздник останешься один, разве так можно?!
Честно говоря, Цяо Фэнтянь не очень-то любил, когда другие говорили что-то вроде «такой великий праздник». Для него все триста шестьдесят пять дней в году были словно стрелки часов, которые снова и снова делают оборот, но все деления одинаковые. Тяжелые дни будут оставаться тяжелыми, а радостные — не станут от этого еще лучше. Не было никакой необходимости как-то выделять Новый год, словно ради этого дня можно сделать исключение для чего угодно.
Если бы не привязанность Цяо Фэнтяня к самому понятию «дом», не имело бы значения — праздновал ли он Китайский Новый год или нет, ел ли он праздничный ужин или нет. Он мог бы целый год не возвращаться, чтобы не мозолить глаза Линь Шуанъюй, как, например, сегодня.
Услышав слова Цяо Ляна, Цяо Сышань тоже медленно поднялся, опираясь на стол. Его губы подрагивали:
— Фэнтянь, ах… Не уходи, не уходи, сиди спокойно.
— Если вам что-то будет нужно, дайте знать. Я куплю в городе.
— Ты…
Цяо Лян повернулся и с досадой обратился к Линь Шуанъюй:
— Ама, скажи что-нибудь! Фэнтянь хочет уехать, почему ты его не останавливаешь?
— Уехать? Пускай! В Линане небо высоко, а земля широка. А Ланси — закуток, размером с овечье дерьмо, куда уж тут развернуться этому почтенному Будде.
Услышав ее слова, Цяо Фэнтянь не мог не ощутить, как его сердце сжалось и заныло. Было бы ложью сказать, что он не надеялся услышать от нее хотя бы полслова сожаления, или хотя бы одно теплое, доброе слово. Какой бы скромной и маленькой не была надежда, разочарование все равно причиняет боль.
Цяо Фэнтянь улыбнулся и потер нос:
— У меня действительно есть дела, я не обманываю. Когда будет время, я снова приеду, все равно это близко. Если у вас что-то закончится — позвоните мне.
Он был полон решимости уехать, и кто бы ни попросил его остаться — это было бы попросту бесполезно.
Чжэн Сыци держал руль. Он выключил печку в машине, после чего передал Сяо Цзао, сидящей на заднем сидении, контейнер с вымытой клубникой и упаковку безлактозного молока.
Машина направлялась в сторону горы Луэр. Отец с дочкой специально встали пораньше, чтобы посетить храм Юэтань.
По правде говоря, никто в семье Чжэн Сыци не верил в буддизм. Если бы Чжэн Сыи не получила на работе два входных билета и не подсунула их ему, а еще если бы Цзао-эр не пристала и не подняла шум, желая пойти куда-нибудь посмотреть на людей, мужчина предпочел бы остаться дома и поспать. Даже не говоря о расходе бензина на такую дальнюю дорогу от Линаня до Луэр, одних только сменяющихся придорожных пейзажей уже было достаточно, чтобы малышка потратила большую часть своих сил.
Выехав на неровную горную дорогу, Чжэн Сыци выжал сцепление и переключился на пониженную передачу. Через лобовое стекло вдали виднелось небо — серое, мрачное, темное. По радио тоже сказали, что сегодня ожидается сильный снегопад, и пришел он, прямо скажем, не вовремя.
— Папочка, возьми клубнику, — Цзао-эр подняла самую сочную ярко-красную ягоду и поднесла к губам Чжэн Сыци.
Мужчина поймал ее ртом и невнятно пробормотал:
— Спасибо, Цзао-эр.
Узкие дороги расходились во всех направлениях, их было очень много. Стоило им выехать за пределы поселка Луэр, как навигатор в машине престал нормально работать. Повернешь налево — а там платан, свернешь направо — а там глухая стена из красного кирпича, преграждающая путь. После долгих попыток Чжэн Сыци вроде бы нашел верную дорогу, чтобы подняться на гору, но нигде не видел указателя, чтобы подтвердить свои догадки.
Увидев вдалеке приближающуюся фигуру, мужчина вспомнил, что «дорога растет на языке[8]», поэтому припарковался у обочины и собрался выйти, чтобы уточнить дорогу у незнакомца.
[8] 路长在嘴上 [lù zhǎngzàizuǐ shàng] — букв. дорога растет на языке. Китайская поговорка, означающая, что если не знаешь дороги — нужно спросить у людей. Аналог в русском языке — Язык до Киева доведет.
Еще за несколько метров он вежливо улыбнулся человеку:
— Здравствуйте, извините, не подскажете, как проехать к храму Юэтань?
Цяо Фэнтянь слегка нахмурился, он как раз был не в духе. Услышав, как кто-то подошел, чтобы спросить дорогу, он ничуть не смягчил выражение лица, цокнул языком и указал назад:
— Езжай по этой дороге… А, это снова ты?
Цяо Фэнтянь не успел подумать, как эта, довольно невежливая фраза, неожиданно сорвалась с его губ.
Чжэн Сыци поправил очки и сделал еще несколько шагов вперед. Он широко раскрыл глаза и внезапно расплылся в улыбке:
— Ты… Волосы перекрасил, я не узнал тебя. Ты, ты, ты…
Чжэн Сыци «тыкал» целую вечность, но слова так и застыли на губах. Он наконец сообразил, что так и не узнал имени этого человека.
По мнению Цяо Фэнтяня, Чжэн Сыци каждый раз одевался очень стильно и гармонично. Привыкший видеть преподавателей Ли-У с ремнями от штанов, затянутых на их пивных животах так высоко, что, казалось, вот-вот удавкой на шее окажутся, смотреть на этого человека было приятно.
Сегодня на нем было двухстороннее кашемировое пальто цвета верблюжьей шерсти. Оно опускалось чуть ниже колена, а ткань выглядела толстой и хорошо держала форму. Под пальто был надет черный кашемировый свитер с круглым вырезом, из-под которого виднелся аккуратный воротник рубашки бежевого цвета. Внизу он носил прямые черные брюки и короткие кожаные ботинки на шнуровке.
Очки в тонкой оправе прочно сидели на высоком носу, и на это было так приятно смотреть, что всякое раздражение вмиг испарилось.
— Как ты здесь.? — спросил Цяо Фэнтянь.
Чжэн Сыци указал в сторону машины:
— Выехал с дочкой на прогулку, но боюсь не туда свернуть.
Цяо Фэнтянь не удержался и взглянул на машину, однако окна были затонированы, и никого невозможно было рассмотреть.
— А ты? Как мы так случайно здесь встретились?
— Мой дом в Ланси, это деревушка на окраине. Очень маленькая, ты, наверное, о ней и не слышал, — Цяо Фэнтянь смущенно улыбнулся и откинул со лба светлую челку.
— То «Лан» как в «Вижу цветы и вспоминаю лицо милого», и «Си» что в «переправа через ручей Юэ»?[9] — сказав это, Чжэн Сыци внезапно почувствовал, что хвастается эрудицией и поспешил снова улыбнуться. — Красиво. У твоего дома очень красивое название.
[9] Эти два иероглифа взяты из фраз двух разных произведений классической китайской литературы. Иероглиф 郎 (Láng) — из стихотворения 《望不来》 поэта династии Тан — Цао Е. Иероглиф 溪 (Xī) — из строки стихотворения 《奉和常阁老晚秋集贤院即事寄赠徐薛二侍郎》Бао Цзи. Чжэн Сыци не только раскладывает название на составляющие, но и вписывает его в контекст высокой поэзии, наполняя место рождения Цяо Фэнтяня романтическим и историческим ореолом, делая очень тонкий и красивый комплимент.
Тон мужчины был ровным и неторопливым, его слова не звучали фальшиво. Это был комплимент, от которого становилось легко на душе.
Цяо Фэнтянь впервые услышал подобные слова о своей деревне.
— Папа! Папа!
Чжэн Юй сама открыла дверцу машины и сверкнула парой блестящих розовых ботинок. С теми же кривыми косичками на голове — одна выше, а другая ниже — девочка вприпрыжку подбежала. Ручками, тонкими и гибкими словно ветви ивы, она обхватила Чжэн Сыци за пояс:
— Ты слишком долго разговариваешь! Я заждалась!
Увидев внезапно выскочившего маленького ребенка, Цяо Фэнтянь на мгновение потерял дар речи. Но затем сообразил, что это дочь Чжэн Сыци.
— Цзао-эр, — Чжэн Сыци погладил девочку по голове, — поздоровайся.
— Здравствуй, гэгэ… [10]
[10] 哥哥 [gege] — старший брат, разг. братец.
Цяо Фэнтянь тут же улыбнулся. Взглянув на Чжэн Сыци, у которого тоже приподнялись уголки губ, он подошел и пожал ее маленькую, мягкую ручку:
— Это не совсем правильно, называй меня шушу[11].
[11] 叔叔 [shushu] — дядя (младший брат отца); дядя (обращение).
— Шушу?
— Да, называй меня шушу.
Чжэн Юй моргнула и уставилась на волосы Цяо Фэнтяня, а затем улыбнулась:
— Волосы шушу такие красивые.
http://bllate.org/book/12834/1613965
