Разумеется эта история очень быстро подняла ветер и волны[1].
[1] 风波 [fēngbō] — 1) ветер и волны; 2) обр. событие, происшествие, перипетия; конфликт; разлад, осложнение; неприятность.
Даже когда мы с Ли Чишу обедали в столовой, то и дело слышали, как люди за соседними столами обсуждали произошедшее.
Ли Чишу с отсутствующим видом рассеянно ковырялся в фруктах, несколько раз порывался что-то сказать, но сдерживался.
— Может, мне пойти к учителю и…
— Ли Чишу, — я помог ему намазать икорную пасту на половинку круассана, — вчера вечером ты три часа сидел в классе и решал комплексные тесты по естественным наукам. Ты вернулся в общежитие только в половине одиннадцатого, когда в учебном корпусе погасили свет. О том, что в это время происходило в кампусе средней школе, ты ничего не знаешь. Понял?
Это был уже третий раз, когда я обрывал его на полуслове.
Ли Чишу взял у меня половинку круассана, помолчал несколько секунд и тихо произнес:
— Понял.
Видя, что он держит хлеб в руках, но не открывает рот, я догадался, что в нем снова проснулось скрытое упрямство. Тогда я просто сам поднес кусочек к его губам, и только после этого Ли Чишу с неохотой откусил немного.
— Вкусно? — спросил я.
Он рассеянно кивнул.
— Сяо Бао, — внезапно позвал я его. Ли Чишу перестал жевать и замер. А я, сохраняя невозмутимое выражение лица, продолжил намазывать пасту и добавил. — То, как я сейчас поступаю, это не из-за неуважения к твоим желаниям. Просто ты немножко неумелый, и стоит учителю спросить, как ты, заикаясь, во всем сознаешься. А это далеко не самое лучшее решение. И хотя врать нехорошо, но ведь в этой ситуации изначально виноваты не мы. В особых случаях требуются особые меры. Но ты сам этого сделать не сумеешь, поэтому я делаю это за тебя. Я всего лишь помогаю тебе найти другой способ донести до учителей нашу правду, чтобы это дело вернулось к самой справедливости. Так что слушайся меня, хорошо?
Ли Чишу какое-то время молчал, ничего не отвечая. Однако затем невозмутимо забрал круассан из моих рук, опустил голову и медленно, кусочек за кусочком, принялся есть.
Я погладил его по волосам, а затем скользнул пальцами ниже и слегка ущипнул за мочку уха:
— Доедай скорее, возвращайся в общежитие и поспи немного.
— …Угу.
***
Когда я с термоконтейнером в руках возвращался в свой класс, классный руководитель, как я и ожидал, уже довольно долго караулил меня у дверей.
— Шэнь Баошань, — холодно окликнул он меня, используя тот самый «внушающий страх» взгляд, которым учителя старших классов обычно давят на учеников. — Подойди-ка сюда.
Я послушно последовал за ним.
В конце концов, ваш покорный слуга в душе был взрослым тридцатилетним мужчиной, перешагнувшим рубеж зрелости. Если говорить о реальном возрасте, то классный руководитель был даже на два-три года младше меня. Как бы там ни было, я был тем, кто разделял само дело и его исполнителя. Ли Чишу действительно был несправедливо обижен, но и то, что ради него я доставил кучу ненужных проблем собственному классному руководителю, тоже оставалось фактом. Я уже не был безрассудным семнадцати-восемнадцатилетним юнцом, который, совершив глупость, держится так, словно трахает небо и землю. Поэтому в тот момент, когда он сел в свое кресло, поднял на меня взгляд и спросил, не моих ли это рук дело — вчерашнее ночное происшествие, я ответил честно и лаконично:
— Да.
Раз уж я сам представился перед камерой видеонаблюдения, сейчас отпираться было бы глупо.
Он спросил:
— Кто-то еще был с тобой?
— Нет.
— Нет? — он недовольно поджал губы. — Тогда кого ты звал на записи?
Я не ответил, лишь спросил:
— Камера наблюдения зафиксировала кого-то еще?
— … — он тут же перешел к сути. — Зачем ты это сделал?
Я бросил взгляд назад, чуть правее того места, где стоял. Классный руководитель Ли Чишу тоже сидел в кабинете. Это была маленькая и худенькая учительница математики, которую совсем недавно приняли в штат. Обычно она была немногословна, но поскольку 25-й класс был ее первыми самостоятельным выпуском, она на всю параллель славилась своей невероятной ответственностью и серьезным подходом. А если у кого-то из ее учеников случалась беда, она всегда первой вставала на защиту.
Спустя много лет, когда Ли Чишу изредка говорил со мной о классной руководительнице, он всегда делал это с глубокой ностальгией: «Эта учительница была замечательным человеком. Множество раз, когда в классе что-то происходило, она уделяла мне чуть больше внимания и заботы».
Я спросил своего классного руководителя:
— Вы ведь знаете, о чьей семье идет речь в той газете, которую я расклеил?
Он тоже бросил короткий взгляд мне за спину и ответил чуть тише:
— Знаю.
Они просто не могли не знать. Даже если в том сочинении не назывались имена, а мальчик на черно-белом снимке из газеты и нынешний Ли Чишу отличались, словно два разных человека, они все равно бы догадались. Вчера, стоя прямо под камерой, я четко и громко выкрикнул: «Ли Чишу». Лишь на основании этого, а так же учитывая, что среди учителей были хорошо известны семейные обстоятельства Ли Чишу, они должны были быстро догадаться, кто на самом деле этот так и не появившийся главный герой разразившейся бури.
Казалось, что классный руководитель Ли Чишу, склонив голову, готовила план уроков, но ручка, зажатая в ее руке, не касалась поверхности бумаги.
— Тогда вам все еще непонятно, почему я так поступил? — обратился я к человеку напротив. — Я просто пытаюсь восстановить истину.
Очевидно, мои слова задели его за живое. Классный руководитель с силой дважды стукнул пальцем по столу:
— Это дела его семьи! С какой стати тебе за него решать?! Ты заступаешься за него?! Какие у вас с ним отношения?! Ты его отец или мать? Ты со своими-то делами сначала разберись!
— Его отец и мать уже мертвы! — я одной рукой оперся о столешницу и вслед за ним повысил голос. Звук был достаточно громким, чтобы проникнуть через стену, толщиной в ладонь или железную дверь, а затем достигнуть ушей каждого, кто находился в коридоре.
Я слегка наклонился вперед и встретился взглядом с сидящим в кресле учителем:
— Если не я решу за него, то кто?!
Его губы судорожно дернулись, он уставился на меня округлившимися глазами. Лицо классного руководителя побледнело, похоже, от злости, что он не мог найти слов, чтобы возразить мне, а еще от стыда, что потерял лицо перед классными руководителями других классов.
— А что касается моих отношений с Ли Чишу — какими вы их считаете, такие они и есть.
Закончив говорить, я отступил на один шаг, опустил глаза и снова принял привычный для учителей вид провинившегося ученика:
— Я знаю, что поступил слишком импульсивно. Даже если я хотел заступиться за него, не стоило действовать подобным образом — это принесло большие неприятности всему классу и вам. Вам не нужно заступаться за меня перед администрацией школы. Если смогу, я сам разберусь, а если нет — то к выпуску просто переведу свои документы в другое место. Что касается претензий со стороны средней школы — если те родители захотят устроить неприятности, будьте добры, передайте им, пусть они всей семьей звонят напрямую Ли Чишу и выясняют правду с глазу на глаз.
Я взял со стола ручку и написал свой номер в блокноте классного руководителя:
— Это номер телефона Ли Чишу. А чтобы максимально облегчить ваше положение, остальные вопросы я улажу со своей семьей.
Когда разговор дошел до той точки, когда я открыто дал понять классному руководителю, что он может полностью выйти сухим из воды, он больше ничего не сказал и лишь махнул рукой, отпуская меня.
Когда я проходил мимо стола классного руководителя 25-го класса, кто-то мягко похлопал меня по спине. Я взглянул в сторону и на долю секунды встретился взглядом с классным руководителем Ли Чишу, после чего сразу отвернулся и вышел из кабинета.
Зимой солнце садится очень быстро. Когда я заходил, закат едва касался первого этажа учебного корпуса, а когда выходил золотистые лучи уже залили белые стены коридора.
Ли Чишу стоял, прислонившись к перилам балкона, держа в руках небольшой блокнот для заметок. Не знаю, сколько времени он меня здесь прождал.
Едва он увидел, как я вышел, так сразу оторвал спину от балкона и молча уставился на меня. Казалось, его глаза были полны невысказанных слов.
— Почему не пошел посидеть в классе? — я подошел к Ли Чишу и ладонями прикрыл его уши, покрасневшие от ветра. — Замерз?
Он покачал головой.
— Все слышал? — снова спросил я.
Ли Чишу едва заметно кивнул.
— Не волнуйся, — успокоил я его. — Те родители не посмеют тебя искать.
Если у них осталась хоть капля совести, они ни за что не придут выяснять отношения с Ли Чишу.
Я внезапно вспомнил, что в моей сумке все еще лежит специально купленная для него маленькая упаковка соевого молока. Поэтому я вытащил ее и, открывая трубочку, добавил:
— Но даже если они явятся, им сначала придется пройти через меня.
Ли Чишу молча взял соевое молоко, поднял голову и тихо произнес:
— Я отведу тебя в одно место.
— Прямо сейчас? — я повернул голову и посмотрел в сторону приоткрытой двери учительской. — Через час начинается вечерняя самоподготовка.
Он очень серьезно ответил:
— Только один раз. Учителя не станут придираться.
Я многозначительно посмотрел на него, а затем придвинулся еще ближе и спросил:
— Куда ты собираешься меня отвести?
Его черные-причерные зрачки пристально смотрели на меня, не двигаясь. Ли Чишу чуть приподнял уголки губ и сказал:
— Ко мне домой.
На этот раз настала моя очередь застыть в оцепенении.
Этот момент наступил немного раньше, чем я планировал. Я полагал, что потребуется еще некоторое время, прежде чем Ли Чишу позволит мне ступить в то место, где были похоронены все его тщательно сокрытые мрачные тайны.
— Повтори еще раз, — я уставился на него. — Куда ты меня зовешь?
Он ответил:
— Ко мне домой.
Ли Чишу поджал губы:
— Я… у меня есть кое-что, что я хочу тебе отдать.
— Что же это?
— Придем — сам увидишь.
— Ммм. Тогда получается, что меня… — я засунул руки в карманы и вздернул подбородок, — …похищает первый ученик нашей параллели?
Ли Чишу улыбнулся и потянул меня за край одежды:
— Если не пойдем прямо сейчас, то не успеем.
Самоподготовка еще не началась, поэтому у учеников оставался последний час, чтобы свободно входить и выходить за ворота школы. Я держал Ли Чишу за руку и шел против людского потока. Среди этого шума и гама никто не замечал скрытого течения, бушевавшего между нами.
Наконец я оказался перед этим старым обветшалым домом коридорного типа.
Квартира Ли Чишу находилась на пятом этаже. Мы шли по лестнице, поворот за поворотом. Старые железные перила сплошь покрылись ржавчиной, а если щелкнуть по ним пальцем, то внутри металла можно было услышать глухое эхо.
— На третьем этаже живет бабушка, она собирает мусор. А еще ее внучка — очень послушная девочка, — Ли Чишу поднимался очень быстро, а в его глазах сиял живой блеск. Он тяжело дышал, на ходу давая мне пояснения. — На четвертом раньше жил один гэгэ, в детстве он даже давал мне свой велосипед. Потом они всей семьей переехали, и сейчас там никто не живет… Ну, вот мы и пришли.
Пока он искал в сумке ключи, то снова украдкой взглянул на меня. В его голосе все же проскользнула неловкость, которую он не смог до конца скрыть:
— У меня дома… немного не прибрано, ты…
— Да пустяки, — перебил я его. — Каким бы ни был твой беспорядок, он точно не сравнится с моей комнатой. У меня там вообще ступить негде.
Убить тысячу врагов, потеряв восемьсот своих. Зато эти слова явно сняли с Ли Чишу часть напряжения.
Поверил он мне или нет, но, по крайней мере, улыбнулся и вставил ключ в замочную скважину. Раздался щелчок, и старая деревянная дверь, покрытая красной краской, отворилась.
В доме уже несколько месяцев никто не жил. На плитке балкона лежал слой опавших листьев и плотный налет серой пыли. Однако стоявшая у входа стиральная машина, табуретки, несколько тазов и ведер и даже плечики для одежды были расставлены очень аккуратно. Все ручки ведер и крючки вешалок смотрели строго в одну сторону.
Ли Чишу когда-то рассказывал мне, что в школьные годы очень любил заниматься делами по дому, а особенно стирать вещи, подметать и мыть полы. Для него это был идеальный способ спастись от безделья в те моменты, когда уставшему мозгу требовался отдых. Работа по дому позволял ему не испытывать тревоги от того, что он оставил основные дела и тратит время впустую.
Этот метод бегства от внутренней тревоги остался с ним на долгие годы, хотя, по сути, ему совершенно не следовало тревожиться из-за подобного.
Диван был бережно накрыт старой простыней, на которой протерлось несколько маленьких дырочек. Ли Чишу сдернул ее и велел мне садиться:
— Ты… ты подожди меня немного.
Он развернулся и пошел в комнату, но я, словно хвостик, увязался за ним. Когда Ли Чишу зашел в комнату, я вежливо остановился, оперся о дверной косяк и стал ждать, когда он выйдет.
Обстановка в комнате Ли Чишу тоже была очень простой: кровать, платяной шкаф, две прикроватные тумбочки и письменный стол. Окно выглядело очень старым, с разноцветными узорчатыми стеклами. Снизу торчала задвижка, вставленная в облезшую деревянную раму из красного дерева, и крючок. На письменном столе под окном стояла пластиковая настольная лампа, а под столом — табуретка. На стене у изголовья кровати висела свадебная фотография. Я подумал, что, должно быть, это были его папа и мама.
Я пристально всматривался в лица людей на снимке, которые с улыбкой смотрели в объектив, сжимая в руках букет искусственных цветов, и мысленно просил:
«В этот раз я пришел к нему немного раньше. Вы можете благословить его и защитить?»
Те две минуты, пока я ждал ответа, Ли Чишу успел подойти к деревянному изголовью кровати, опустился на корточки, выдвинул ящик и достал что-то из самого дальнего угла. Пересыпав содержимое в ладонь, он очень быстро поднялся и вышел ко мне.
— Что ты там взял? — полюбопытствовал я.
Ли Чишу крепко сжал кулак, подошел к журнальному столику, забрал упаковку соевого молока, которую я ему открыл, и, повернувшись ко мне, предложил:
— Наверху на крыше есть терраса, там можно погреться на солнышке… Хочешь пойти?
***
Десять минут спустя мы уже сидели у невысокого парапета на крыше.
Чуть дальше за парапетом тянулось железное ограждение. Ухватившись за него, я всматривался в закат, угасающий на краю этого города. Я спросил:
— Ли Чишу, так что же ты все-таки хочешь мне отдать?
Он сделал глоток соевого молока, медленно разжал пальцы и протянул ладонь ко мне:
— Держи.
Я опустил взгляд, и мое сердце дрогнуло. Тело, только что согретое мягкими лучами закатного солнца, тут же остыло, а дыхание на мгновение перехватило.
Это была монета.
— Что это значит? — я из последних сил попытался сдержать голос, но вопрос все равно прозвучал излишне резко.
К счастью, Ли Чишу не заметил моего странного состояния. Он опустил руку и, задумчиво вертя монетку в пальцах, заговорил:
— После того, как с папой случилось несчастье, сторона, ответственная за тот строительный объект, выплатила нам с мамой компенсацию в размере сто сорок тысяч юаней[2]. Мама не оставила себе ни фэня, все отдала мне и бабушке. Я положил сорок тысяч на бабушкину сберегательную книжку, а оставшиеся сто тысяч снимал и тратил только в тех случаях, когда иначе было нельзя.
[2] Примечание переводчика: на май 2026 г. это примерно полтора миллиона рублей.
— Вот только я не оправдал надежд, — он смущенно опустил голову и улыбнулся. — Проучился в школе больше десяти лет, мне скоро исполнится восемнадцать, а умудряюсь болеть каждый год. А когда болеешь, сразу надо тратить много денег. А еще то и дело случались неотложные обстоятельства, из-за которых приходилось снимать деньги. Я снимал, снимал, пока деньги почти не кончились. В самый последний раз мне было невыносимо холодно, и я пошел и купил себе новую теплую куртку и грелку. А когда вернулся, я снова полез в копилку… И как ни тряс, оттуда выпала только эта монетка. От денег, которые оставила мне мама, осталась всего одна монета. Позже, что бы ни случилось, мне было слишком жалко тратить ее. Я перебивался, терпел из последних сил, и все же сумел пережить многие невзгоды. А эта монетка так и сохранилась у меня до сегодняшнего дня. Глядя на нее, я чувствовал, что в этом огромном мире все еще осталось хоть что-то, принадлежащее лично мне. А теперь… Я отдаю ее тебе.
Ли Чишу снова протянул мне монету. Он поднял голову и улыбаясь посмотрел на меня, но вдруг опешил:
— Шэнь Баошань… Что с тобой?
— Ничего, — я молниеносно забрал монету из его пальцев, отвернулся в сторону, судорожно вздохнул и повернулся к нему, улыбнувшись. — Просто… я и подумать не мог, что у этой монеты такое значение.
Но скажи мне, Ли Чишу, о чем же ты думал, когда в прошлой жизни отдавал ее мне?
Ты решил так же, как и сегодня, позволить мне и этой монете стать твоей опорой, или же ты просто осознал, что даже она больше не способна тебя удерживать?
Твоя давняя отчаянная решимость, которой ты мог поставить все на одну карту, заставила меня столько лет неправильно тебя понимать.
Я достал из сумки MP4-плеер, который заранее приготовил для Ли Чишу, подключил наушники и вставил один ему в ухо.
Ли Чишу вытянул шею, пытаясь разлядеть, что я делаю:
— Что это?
Я выбрал песню, которую заранее записал и сохранил в плеере:
— Песня, которую я так и не успел тебе спеть. Обещание, которое я дал нашему Сяо Бао.
Я нажал кнопку воспроизведения, и в миг, когда зазвучала музыка, Ли Чишу притих.
Вдали опускался занавес заката. Я откинулся и уперся руками по бокам, рассеянно напевал мелодию из наушников и время от времени украдкой посматривал на Ли Чишу.
— Ли Чишу?
— М?
— Я сейчас тебя поцелую.
— …Угу.
***
24 ноября, ясно
Единственное преимущество воскресенья — можно без очереди зарядить электрическую грелку прямо в классе.
Сегодня постирал вторую пару обуви, поэтому пришлось обуть кеды. Вечером после душа ноги все равно остались ледяными.
24 ноября, ясно
Кажется у Шэнь Баошаня и вправду есть какие-то суперспособности. Он даже называет меня Сяо Бао точно так же, как это делала мама. Неужели в этом мире нет ничего, с чем бы он не справился?
У него очень мягкие губы, но когда он целует меня, то вечно забывает о времени и отпускает очень нескоро.
Песня «Ясный день» очень красивая. Шэнь Баошань на вкус как мята.
http://bllate.org/book/12836/1736505
