Пока в доме царил хаос, мать с сыном тайком вызвали Ду Лю — чтобы тот помог им заграбастать наследство.
Цэн Юэ ничего об этом не знал. Он направился во двор наложниц, где ещё недавно царило оживление по поводу новорождённой, а теперь стояла гробовая тишина. Служанки растерянно переглядывались — не зная, плакать им или улыбаться.
«Где госпожа Линь?»
Служанка побежала звать. Вскоре появилась Линь с покрасневшими глазами. «Как же так вышло? Ребёнок только родился, а господин уже... Если слухи поползут... Маленькая Чэн так переживает, что не может уснуть».
Цэн Юэ громко, при всех, сказал: «Госпожа Линь, вы не знаете, что произошло в зале. Ци Шаосю намеренно подставил ногу наложнице Чэн. Господин сдерживал гнев до последнего. Услышав, что мать и дочь здоровы, он дал волю ярости — при всех отвесил Ци Шаосю две пощёчины. Господа Ци и их сыновья всё видели. Если кто и виноват в смерти господина — так это Ци Шаосю. Как можно винить других?»
«Неужели было такое?» — Линь вспыхнула, сразу поняв намёк. Отношения с госпожой Ду и так были испорчены. «Я всё объясню маленькой Чэн. Она просто убивается горем».
Цэн Юэ кивнул: «Впереди все заняты похоронами. Если во дворе чего-то не хватает — пришлите за мной или спросите у Мэйсян».
«Хорошо, я запомнила. Благодарю господина за заботу».
Убедившись, что всё в порядке, Цэн Юэ вышел. Уже на пороге он вспомнил, что забыл спросить о ребёнке, но по выражению лица госпожи Линь можно было понять — всё хорошо.
Едва он вышел, как Линь тут же подозвала Жуйхун и тихо прошептала: «Поручаю тебе важное дело. Ты слышала, что сказал господин — распусти слух, будто Ци Шаосю намеренно подставил ногу беременной наложнице, господин ударил его и умер от разрыва сердца...»
Они уже порвали с госпожой Ду — теперь можно играть грязно.
Линь горела жаждой мести. Жуйхун кивнула, запомнив указания, и вышла через чёрный ход, касаясь шрама на щеке. Она добавит масла в огонь, чтобы весь город узнал, как госпожа Ду издевалась над людьми.
К полудню траурный зал был готов.
Повариха одна не справлялась — пришлось позвать на помощь двух соседок. Гостей было много. К вечеру во двор начали приносить бумажные подношения для загробного мира. Младшие члены семьи Ци облачились в траурные одежды. На следующий день должны были прийти соболезнующие из города.
Цэн Юэ с Афэем встречали гостей у входа.
Накануне приходил Ду Лю — но не успел нашуметь. Ци Шаонин вышвырнул его, пригрозив: «Ещё слово — и ноги переломаю!»
Трусливый Ду Лю тут же ретировался.
Госпожа Ду рыдала, обняв сына — на этот раз искренне: «Они избили твоего дядю... У нас больше никого нет... Как мы будем жить?..»
Неужели всё богатство семьи Ци достанется Ци Шаофэю и Цэн Юэ?
Полная ненависти, она прижимала сына, причитая: «Если нам ничего не оставят — я при всех брошусь на гроб! Повешусь на воротах усадьбы! Пусть весь город увидит, как старшие господа Ци обижают сирот!»
Хотя на самом деле умирать она не собиралась — кто тогда позаботится о Шаосю?
Семь дней в доме Ци царила неразбериха. Цэн Юэ с трудом соображал от усталости.
Среди всего прочего возникла проблема — из-за траура все ели только постное. Линь пришла с неловкой просьбой: маленькая Чэн не могла кормить ребёнка — молока не хватало.
«Готовьте мясное на отдельной кухне», — на мгновение задумался Цэн Юэ. «С покупкой мяса сложности? Пусть возничий Ниу Эр купит — Жуйхун заберёт».
Линь рассыпалась в благодарностях.
Цэн Юэ отмахнулся: «Не стоит».
Кроме наложницы Чэн, остальные во дворе соблюдали пост.
Отношения между Ци Шаофэем и отцом никогда не были тёплыми — поэтому Цэн Юэ просто ограничился семью днями без мяса.
На седьмой день состоялись похороны.
Поскольку родовые земли семьи Ци находились в Таоюань, гроб предстояло везти туда.
За предыдущие дни прибыли гости: старшие господа из Таоюань, брат госпожи Ду, дядя и старший брат Цэн Юэ.
После прощальных церемоний процессия двинулась в путь.
Госпожа Ду, конечно, поехала. Ци Шаофэй и Ци Шаосю как сыновья несли погребальные таблички. Цэн Юэ сопровождал их.
Няню Лю, Мэйсян и Сяоцзю оставили дома — им пришлось бы идти пешком.
Няня Лю беспокоилась, но Цэн Юэ успокоил: «Со старшими господами здесь госпожа Ду вряд ли сможет что-то натворить».
«...Верно», — няня Лю осталась.
Похороны — всегда суматоха.
Перед отъездом Цэн Юэ опасался, как бы Ду Лю не устроил беспорядков в их отсутствие.
Но Ци Шэн оставил старшего сына «присматривать за домом», приказав: «Если кто явится с дурными намерениями — гнать взашей! До нашего возвращения ворота держать на замке».
Теперь можно было ехать спокойно.
Гроб вынесли за городские ворота, погрузили на повозку.
Шествие растянулось — с музыкой и причитаниями.
Из-за тяжести гроба двигались медленно. Хотя погода была прохладной, за семь дней тело начало разлагаться — в воздухе стоял трупный запах.
Все шли в оцепенении, останавливаясь на привалы.
Ночуя в поле у дороги, Цэн Юэ и Ци Шаофэй прижимались друг к другу.
«Я весь в пыли», — сказал Цэн Юэ.
«Афэй тоже», — уныло ответил тот.
Они сидели, прижавшись плечом к плечу, не в силах говорить от усталости.
К вечеру следующего дня добрались до Таоюань.
После недели приёма соболезнующих и ночных бдений у гроба Цэн Юэ уже ничего не чувствовал.
Но дорога с гробом оказалась ещё тяжелее — грязной, изматывающей.
В Таоюань их ждала горячая еда и баня.
Разместили у старшего господина Ци, чья большая семья встретила их радушно.
Цэн Юэ и Афэй с трудом запоминали родственников — старших называли «брат» и «сестра» (разница в возрасте с покойным старостой была велика), младших — «племянник» и «племянница».
Поев, они сразу легли спать — на тёплом кане, в отдельной комнате.
Обнявшись они мгновенно провалились в сон.
На рассвете Цэн Юэ проснулся от внутреннего напряжения.
Одевшись, вышел во двор — над домами уже поднимался дымок, слышались голоса.
Ци Шаофэй проснулся позже и, увидев одетого Юэ, торопливо стал натягивать одежду.
Цэн Юэ подал ему вещи: «Не спеши, ещё рано».
Афэй замедлился.
Позавтракав, они услышали зов:
«Готовьтесь — скоро благоприятный час для погребения!»
Траурная процессия выстроилась в длинную вереницу...
Ци Шаофэй шёл впереди, неся погребальную чашу, Ци Шаосю держал поминальную табличку. Старший господин Ци вёл процессию к родовому кладбищу семьи Ци. Дорога в Таоюань была ровной, без гор, погода стояла ясная. Когда они достигли места, только начинало светать.
«Разбей чашу!»
Ци Шаофэй, как ему и объяснял дядя, изо всех сил швырнул чашу на землю. Та разлетелась на осколки. Вокруг раздались рыдания. Афэй испугался и инстинктивно поискал взглядом Юэ. Тот стоял в первом ряду, склонив голову. Увидев его, Афэй успокоился.
По команде все опустились на колени.
Крики «отец», «брат», «дядя» смешались в воздухе. Ци Шаофэй стоял на коленях, уставившись на осколки перед собой. Гроб опустили в могилу, засыпали жёлтой землёй. Когда положили последний ком, в воздухе запахло благовониями. Бумажные подношения и одежду для загробного мира предали огню.
Некоторые рыдали так, будто их внутренности выворачивало наружу, не в силах разогнуться — казалось, они готовы последовать за покойным.
Цэн Юэ физически не мог выдавить слезу. Деревенские любили посплетничать — если они с Афэем не будут плакать, пойдёт молва, что они не почтительны, в отличие от «таких скорбящих» госпожи Ду и Ци Шаосю, чьи причитания звучали, как театральные арии.
«Юэ...»
Его «большой ребёнок» тоже не мог заплакать.
«Прости, сейчас будет больно», — прошептал Цэн Юэ и провёл пальцами по глазам Афэя, предварительно натерев их луком.
Слёзы хлынули ручьём. Ци Шаофэй плакал так искренне и горько, что Ци Хун аж забеспокоился:
«Эти двое совсем зелёные — слезы льют, а голосом не рыдают. Как же так?»
«Разве это торговля — кто громче крикнет, тот больше заработает?» — спокойно заметил Ци Шэн. «Третий брат ушёл. Пусть дети выплачут свою боль — и на душе полегчает».
За всю дорогу они не проявляли особых эмоций, что огорчало Ци Шэна. «Пусть Афэй и глуповат, но как можно не плакать по отцу?» Теперь же, видя эти искренние слёзы, он понял — ошибался.
Солнце поднялось выше, осветив могилу. Благовония догорали — как и земные дела покойного.
С окончанием похорон настало время решать вопрос наследства.
Госпожа Ду, с самого момента смерти господина Ци и до сегодняшнего дня только и делавшая, что создававшая проблемы, теперь шла обратно в странном спокойствии — будто обессиленная горем, опираясь на слуг. Ци Шаосю за эти дни похудел и выглядел измождённым.
Со стороны казалось — жена и сын убиты потерей мужа и отца.
Цэн Юэ и Афэй шли посередине процессии. Их глаза были красными и припухшими.
«Больно было? Я слишком грубо сделал», — тихо спросил Цэн Юэ.
«Больно», — жалобно ответил Ци Шаофэй, но тут же добавил: «Но Юэ хотел как лучше. Афэй понимает».
Такое понимание растрогало Цэн Юэ: «Больше не буду делать тебе больно "ради твоего же блага"».
Обстоятельства сильнее людей. У Цэн Юэ не было возможности обеспечить себе и Афэю беззаботную жизнь. Вместе с приданым жены у них было всего около сорока двух-трёх лянов серебра — слишком мало для стольких ртов.
Теперь на их попечении были ещё две наложницы и слуги.
Наследство семьи Ци им действительно было нужно.
Старшим в роду теперь был Ци Шэн.
«Раз похороны третьего брата позади — пора прояснить остальные вопросы», — заявил он.
Глаза госпожи Ду загорелись.
«Пройдёмте в дом», — Ци Шэн повернулся и направился внутрь.
Усадьба старшего господина Ци напоминала городскую резиденцию, но с дополнительным гумном — с отдельным входом.
(п/п Гумно — помещение, сарай для сжатого хлеба или крытая площадка для молотьбы.)
Во время сбора урожая деревенские могли бесплатно пользоваться инструментами, сушить зерно. Даже посуду и мебель для свадеб и похорон брали здесь — при условии компенсации ущерба.
Благодаря этому семья Ци пользовалась в Таоюанье большим уважением.
«Заходите. Остальные ждут снаружи», — сказал Ци Шэн.
Госпожа Ду, держа сына за руку, вошла первой. Цэн Юэ и Ци Шаофэй последовали за ними. Ци Хун и старшие остались в зале, младшие ждали у дверей.
«Завещание третьего брата».
Ци Хун, хранивший конверт за пазухой, достал его.
«Ты же грамотный?» — спросил Ци Шэн у Ци Шаосю.
Тот кивнул. Госпожа Ду дёрнула его за руку.
Ци Шэн заметил это: «Если не доверяешь сыну — найми грамотея. Мы подождём».
«Нет-нет, я просто волнуюсь, что некоторые иероглифы могут быть сложными для Шаосю», — оправдывалась госпожа Ду.
Ци Хун фыркнул: «Если после стольких лет учёбы он не может прочитать простого письма — это действительно смехотворно».
Вскрыв конверт, он начал зачитывать.
Ци Шэн был неграмотным. Ци Хуна отец в своё время заставлял учиться — он мог прочитать письмо, но писал коряво. Из трёх братьев только покойный господин Ци умел читать, писать и вести счета.
По мере чтения лицо госпожи Ду становилось всё бледнее.
«Не верю! — вскрикнула она. — Как господин мог отдать две аптеки на попечение Цэн Юэ? Он всего лишь молодой муж, что он понимает в аптечном деле?»
Целых две аптеки!
«Я законная жена господина! Всё должно достаться мне!»
Ци Хун прервал чтение: «Мы прекрасно знаем, как ты "стала женой"».
Госпожа Ду изначально была наложницей, вошедшей в дом через чёрный ход — в розовом платье, опираясь на руку служанки.
«Оставим прошлое. Прояви уважение к покойному», — охладил пыл брата Ци Шэн.
Госпожа Ду сжала кулаки.
Эти двое разыгрывали спектакль — один «плохой», другой «хороший» полицейский — всё для выгоды Цэн Юэ!
И покойный господин, похоже, забыл о родном сыне...
Госпожа Ду и Ци Шаосю были уверены — всё наследство достанется Цэн Юэ. Их ненависть читалась в глазах.
Цэн Юэ же оставался невозмутим. Он знал — господин Ци не отдаст всё ему. Должен быть «но», «условие».
Как и ожидалось:
«...Когда Ци Шаосю повзрослеет, братья разделят наследство. Каждому достанется по аптеке. До раздела вся прибыль с аптек будет идти Ци Шаосю — при условии, что госпожа Ду не будет вмешиваться в управление...»
«Тридцать му земли в Таоюань вместе с усадьбой отходят Ци Шаосю и госпоже Ду. Городская резиденция — Ци Шаофэю и Цэн Юэ».
Цэн Юэ мысленно усмехнулся. Значит, он должен бесплатно работать на госпожу Ду и её сына.
Видимо, это завещание было составлено до того, как староста Ци дал пощёчину Ци Шаосю…
___
Авторские заметки:
Дневник Ци Шаофэя, запись 19: Рыдал взахлёб, лил слёзы~~~
http://bllate.org/book/13338/1186077
