Глубокой ночью на втором этаже особняка Цзе, кроме механического звука вращающихся стрелок напольных часов, повсюду царила безмолвная тишина.
Перекусив перед сном и вернувшись в спальню, Цзи Цинчжоу умылся и лёг в постель.
Время было уже позднее, но ему совсем не хотелось спать. Он прикрыл глаза, некоторое время послушал шум воды из ванной, затем снова взял карандаш и открыл альбом для рисования, продолжая набрасывать брошенный так внезапно эскиз.
Когда Цзе Юань, помывшись, вышел, вытирая полотенцем волосы, Цзи Цинчжоу уже бегло закончил дорисовывать его.
Затем он перелистнул на следующий лист и, уставившись в пустой лист бумаги, бесцельно размышлял некоторое время. Вдохновения так и не появилось, поэтому он закрыл альбом, положил его на прикроватную тумбочку, зевнул и скользнул под одеяло.
Цзе Юань всё это время не упускал из виду движения юноши на кровати.
Вытерев волосы до полусухого состояния, он машинально повесил полотенце на корзину для грязного белья у двери ванной, подошёл к кровати и, поправляя одеяло, обыденным тоном спросил молодого человека:
— Спишь?
Цзи Цинчжоу уже лежал ровно на подушке, закрыв глаза:
— А то нет? Скоро двенадцать.
Цзе Юань молча прислонился к изголовью кровати, некоторое время размышлял, затем придвинулся ближе к нему и тихо заговорил:
— Насчёт поездки в Нанкин — можем ли мы спокойно обсудить?
— А что тут ещё обсуждать? — Цзи Цинчжоу небрежно скривил губы. — Я сказал: если ты всё же поедешь, мы разводимся.
— Почему обязательно так ставить вопрос? — Цзе Юань по-прежнему не выносил этого слова, и в его голосе невольно проступила досада.
Он никак не мог понять, почему его поездка в Нанкин должна означать разрыв отношений.
На его взгляд, эта работа и их чувства совершенно не противоречили друг другу и могли сосуществовать.
Он слегка опустил ресницы и долго вглядывался в безмятежное лицо юноши рядом, затем спокойно объяснил:
— Я три года учился в Вест-Пойнте1, ещё два года служил в армии — всевозможные опасности я уже пережил. Работа в военном училище — это всего лишь обычная профессия, она вовсе не так опасна, как ты думаешь. Почему же…
Примечание 1: Военная академия США в Вест-Пойнте, одно из самых престижных военных учебных заведений.
— Я знаю, — Цзи Цинчжоу нахмурился и с досадой оборвал его на полуслове. Честно говоря, ему самому было очень непросто и совестно мешать Цзе Юаню стремиться к своей мечте, но и смотреть сквозь пальцы, как тот идёт по своей прежней жизненной стезе, он тем более не мог. — В общем, я сказал что сказал. Выбирай сам.
Цзе Юань едва заметно вздохнул:
— Какие же у тебя опасения?
— Не говори больше, я не хочу с тобой ссориться.
Стоило завести этот разговор — конца ему не было. Цзи Цинчжоу сейчас хотел только отдохнуть и не желал больше спорить об этой тягостной неприятности.
Поэтому он просто перевернулся на другой бок, спиной к собеседнику, и натянул тонкое одеяло выше головы.
Цзе Юань протянул руку и стянул с него одеяло.
Цзи Цинчжоу цокнул языком, обернулся к нему:
— Ты нарочно хочешь поссориться?
— ...Не задохнись, — Спокойно ответил Цзе Юань.
Цзи Цинчжоу, не находя слов, перевернулся обратно:
— Тогда не выводи меня из себя.
Цзе Юань с тайной беспомощностью повернулся на бок и мягко отвёл пальцами пряди волос, закрывавшие бровь юноши.
Заметив, что даже с закрытыми глазами тот всё ещё хмурится, он вдруг почувствовал, будто его сердце стянули шёлковой нитью, — тупая, ноющая боль. Он сжал губы, не решаясь больше проронить ни слова.
Пальцы успокаивающе поглаживали бровь того, кто лежал рядом, и, когда межбровье наконец разгладилось, скользнули от кончика брови вниз, прильнули к щеке юноши. Кончиками пальцев он принялся перебирать маленькую изящную мочку уха, а большим пальцем — поглаживать мягкие губы.
Затем невольно наклонился, прикрыл ресницы и, опустив голову, поцеловал его в губы.
Цзи Цинчжоу приоткрыл глаза, когда тёплое дыхание мужчины приблизилось.
Влажные пряди волос упали ему на лоб, источая слабый аромат мыла и сыроватую свежесть.
Он протянул руку, провёл пальцами по этим волосам, а когда Цзе Юань собрался было так, обняв его, лечь отдохнуть, толкнул его в плечо и сказал:
— Ты пока не ложись, волосы ещё влажные. Дай им высохнуть, тогда и спи.
С этими словами он вдруг перевернулся на бок, протянул руку, из груды книг на прикроватной тумбочке вытащил одну и протянул собеседнику:
— Почитай мне сказку на ночь, не хочу засыпать в плохом настроении.
Цзе Юань взял книгу, сел и увидел, что это оказался сброшюрованный сборник выпусков газеты «Сучжоу байхуа»2.
Примечание 2: Издание начала XX века, выпускавшееся на разговорном китайском языке (байхуа), а не на классическом вэньяне.
Это была газета двадцатилетней давности, когда в Сучжоу ещё не было оборудования для типографского набора. Её печатали с деревянных досок, брошюровали в тома и продавали. Сейчас такие можно назвать большой редкостью.
Он читал несколько выпусков этого листового издания только в самом раннем детстве; теперь же, наверное, лишь изредка можно найти один-два тома на книжных развалах.
— Где ты её раздобыл? — спросил он, открывая обложку.
— В твоём книжном шкафу. Однажды я хотел найти тебе какую-нибудь подходящую для чтения на ночь оригинальную книгу, случайно увидел её и достал.
Цзи Цинчжоу слегка повернулся, прищурился, вглядываясь в профиль мужчины в тусклом жёлтом свете, и воспользовался моментом, чтобы выдвинуть требование:
— Моё желание на день рождения: хочу, чтобы ты читал мне на сучжоуском говоре.
Тогда Цзе Юань понял, зачем тот специально выбрал эту книгу. Он рассеянно полистал страницы и сказал:
— Это всего лишь байхуа, а не сплошной уский диалект. Газете двадцать лет, сейчас её содержание уже устарело.
Цзи Цинчжоу в тот момент взял её, только взглянув на название, и не думал обо всём этом. Он спросил:
— Так будешь читать или нет?
— А ты сможешь понять?
— В общем... процентов на семьдесят-восемьдесят, — поскольку его тайна и так уже раскрыта, Цзи Цинчжоу было лень слишком притворяться.
Цзе Юань как бы невзначай взглянул на него и спросил:
— Ты прежде... откуда родом?
— Хочешь разузнать, что у меня за спиной?.. — Цзи Цинчжоу усмехнулся уголком губ. Сначала он хотел сказать правду, назваться земляком Синь-гэра, но побоялся, что тот и вправду пошлёт людей в Шаосин проверять, поэтому небрежно бросил: — Мои предки из окрестностей Ханчжоу3.
Примечание 3: Цзи Цинчжоу назвал город той же провинции, что и Шаосин, но крупный, видимо, чтобы усложнить потенциальные поиски Цзе Юаня.
Цзе Юань уловил в его словах нежелание говорить серьёзно и больше расспрашивать не стал.
Молча перелистнув рассуждения и новости двадцатилетней давности, он нашёл одну довольно занятную местную заметку, слегка прочистил горло и ровным, неторопливым голосом принялся читать на сучжоуском наречии.
Как только зазвучал его низкий, чистый голос, пропитанный густым очарованием Гусу4, Цзи Цинчжоу навострил уши.
Примечание 4: Древнее название города Сучжоу.
А затем понял, что на самом деле почти ничего не разбирает.
Эта газета хоть и называлась «байхуа», на деле всё ещё содержала множество вэньяньских оборотов, и когда их читали на сучжоуском говоре — выходило довольно коряво.
К тому же он сам был не из Сучжоу; в повседневных диалогах трудностей не возникало, но как только дело доходило до литературных текстов — слова становились то ясными, то смутными, и часто приходилось подумать, прежде чем осознать, о чём речь.
Но перед сном мысли и так вязкие, и Цзи Цинчжоу, естественно, было лень напрягаться — он просто превратил голос Цзе Юаня в белый шум для засыпания.
В обычной речи мужчина всегда произносил слова холодным, низким тембром, а когда читал на родном наречии эти старинные тексты — голос становился особенно мягким и мелодичным, необъяснимо трогая струны души.
Некоторое время Цзи Цинчжоу слушал, и кроме сонливости, его охватили странные теплота в груди и жар в ушах.
Сам того не заметив, он перевернулся, обхватил руками талию мужчины и уткнулся лицом в ткань одежды у его пояса, потеревшись.
Цзе Юань на мгновение прервался, затем, продолжая держать книгу одной рукой, второй обнял его за плечо и мягко похлопал по спине.
Когда дыхание юноши стало глубоким и ровным и он долго не шевелился, Цзе Юань закрыл книгу и отложил её в сторону.
Бесшумно потянувшись, он вытянул руку и выключил настольную лампу.
Когда пространство погрузилось в темноту и тишину, он, напротив, ощутил, что всё вокруг стало ясным и настоящим.
Он приблизился к лицу юноши, поцеловал его в межбровье, затем прижал его за плечо к себе, обнял и, закрыв глаза, спокойно уснул.
***
Вопрос о работе Цзе Юаня в конце концов был отложен.
У каждого были свои мысли, и стоило им заговорить об этом — неизбежно начинали нервничать, так и не придя к компромиссу.
А Цзи Цинчжоу временно было не до этого: в первой половине июня масштабная забастовочная волна, охватившая все отрасли города, — как и следовало ожидать — неизбежно началась.
Начиная с забастовки всех рабочих на нескольких японских текстильных фабриках и в типографии «Шану иньшугуань», продолжая приостановкой операций в биржевом торгово-промышленном обществе и закрытием всех школ, а также газет на Ванпинцзе, которые одна за другой объявили о прекращении работы на один день... После того как китайские торговцы закрыли лавки и прекратили торговлю, даже рабочие трамвайных, железнодорожных и пароходных линий, рискуя остаться без работы, один за другим начали забастовки — весь город оказался на грани коллапса.
Цеховое объединение, в котором состоял Цзи Цинчжоу, не требовало от членов обязательного участия в прекращении торговли, однако под руководством компании «Юйсян» подавляющее большинство ателье европейского платья выбрали закрытие и остановку работы.
Цзи Цинчжоу давно был готов и тоже закрыл свой магазин на Нанкин-роуд и мастерскую на авеню Жоффр, отпустив всех сотрудников в отпуск.
В эти несколько дней закрытия он каждый день оставался дома и рисовал: создавал эскизы для осенней коллекции, а когда появлялось вдохновение, рисовал иллюстрации для журнала, который собирался основать. Независимо от того, пригодятся они потом или нет, лучше иметь их про запас — хуже не будет.
Он уже обсудил всё с Цзе Лянси; если всё пойдёт гладко, первый номер выйдет в сентябре.
А учитывая, что Цзе Лянси немного склонна к прокрастинации, да и вообще она очень занята, журнал «Эра» было решено сделать ежемесячным.
Дни шли за днями, и с середины месяца начали появляться признаки сезона дождей.
Температура постепенно понизилась, небо было хмурым и переменчивым, время от времени моросил мелкий дождь.
В тот после полудня окна затянула пелена дождя. Цзи Цинчжоу сидел один в кабинете на втором этаже, слушал шум дождя и рисовал при тусклом естественном свете.
Внезапно в дверь постучали, и Хуан Юшу привёл гостя, появление которого было не совсем неожиданным.
Ло Минсюань был одет в летнюю тонкую льняную длинную куртку. Войдя в кабинет и увидев, что там только Цзи Цинчжоу, он, зная, где что лежит, сам налил себе чашку горячего чая и, приподняв бровь, спросил:
— А Юань-гэ нет?
— Он? Его позвали помогать в компанию, — Цзи Цинчжоу ответил небрежно, не выпуская кисти из рук.
В последнее время атмосфера в доме семьи Цзе была довольно напряжённой и тревожной.
Цзи Цинчжоу подумал про себя, что такая масштабная забастовка не могла не сказаться и на семье Цзе; в эти дни отец и сын Цзе были заметно заняты, чем обычно, и даже самого Цзе Юаня время от времени отец брал с собой для решения дел.
Ло Минсюань кивнул в ответ и опустился в кресло-качалку рядом с письменным столом. Держа в руках чашку с чаем, он сказал:
— Когда человек долго был занят, а потом вдруг оказывается без дела — привыкнуть к этому трудно. Мастерская по покраске тканей тоже временно закрыта. А мне как раз скучно, вот я и пришёл поболтать с тобой.
Цзи Цинчжоу поднял взгляд:
— А ваш «Тайминсян» тоже закрылся?
— Естественно. Мы же лавка с вековой историей. В такой патриотический момент мы, люди из торговых кругов, просто обязаны участвовать и выражать поддержку, — Ло Минсюань произнёс это с суровостью и торжественностью, затем поставил чашку с чаем, откинулся в кресле-качалке и, вздохнув, добавил: — Да и если не закрыть — всё равно никто не покупает. Кто в такое время станет покупать ткани и шить одежду?
— И то верно... — Цзи Цинчжоу медленно кивнул, рассеянно глядя на собеседника и погружаясь в раздумья.
В последние дни он постоянно думал о судьбе Цзе Юаня. Увидев сегодня Ло Минсюаня, он снова невольно начал беспокоиться о его жизни.
Ло Минсюань, заметив, что тот не отрываясь смотрит на него странным взглядом, провёл рукой по своим волосам и спросил:
— Что ты на меня так уставился? Причёска у меня сегодня не похожа на дождевого червя, не так ли?
Цзи Цинчжоу невольно улыбнулся и ровным голосом сказал:
— Вот скажи: твой Синь-гэр — литератор и писатель, принял от отца газету, пользуется известностью в литературных кругах. А твой Юань-гэ тогда тоже учился за границей, смолоду добился успехов в делах. Ты же почему ничему так и не научился?
— Эй, я просто не создан для учёбы. С детства, как только задницей на стул сяду — через пятнадцать минут уже чесаться начинает, — Ло Минсюань был из тех, кто поддержит любой разговор; ему не показалось странным, что тот вдруг заговорил об этом, и он продолжал, словно они просто болтали: — Синь-гэр — это семейная традиция. Даже в самые бедные времена у них дома была книжная лавка. Он с детства вырос рядом с господами книжными червями, так что нет ничего удивительного в том, что он взялся за писательство.
— А что до Юань-гэ — ты не смотри, что он пошёл не по литературной стезе. В детстве в нашей школе он был очень способным учеником, учитель его больше всех любил, то и дело хвалил на уроках: «Молодой господин Юань и умён, и прилежен, вы, негодники, должны брать с него пример», и всё в таком духе.
— Ну и меня, конечно, с детства тоже умным называли, но только мой ум не любит направляться на правильные дела. Как говорится, я — Чжугэ Лян в углу ворот5: люблю с компанией братцев придумывать всякие хитрости да розыгрыши, хе-хе.
Примечание 5: Фраза «Чжугэ Лян в углу ворот» (门角落里的诸葛亮, mén jiǎoluò lǐ de Zhūgě Liàng) — народная поговорка о человеке, который умён, но применяет свои способности не на пользу делу, а на мелкие шалости и проказы.
— А ты ещё и доволен собой, — Цзи Цинчжоу насмешливо фыркнул и спросил: — А есть у тебя какие-нибудь серьёзные стремления или дело, которым ты хотел бы заняться в будущем?
Ло Минсюань опешил:
— Ты вдруг задаёшь такие глубокие вопросы, что я даже не знаю, как отвечать... Вообще-то я раньше учился живописи и с отцом бизнес вёл, но больше нескольких дней ни в чём продержаться не мог. Я и правда никогда не знал, чем бы мне заняться. Но раз у меня есть старший брат, мне не нужно наследовать семейное дело. Пока у него есть что поесть — я с голоду не умру. А если говорить о настоящих стремлениях... тут у меня недавно появилась мысль — положить всех этих ненавистных японских торговцев с их заморскими товарами на лопатки!
Заговорив на эту тему, Ло Минсюань вдруг оживился, сел прямо, облокотился на край стола и, широко раскрыв глаза, уставился на него:
— Скажи-ка, когда ты планируешь расширять дело? Твоя одежда в Шанхае расходится на ура, если откроешь магазины в других городах — тоже наверняка будут отлично продаваться. Давай я сначала помогу тебе разведать рынок в соседних краях. Съездить в Сучжоу, Ханчжоу — это удобно. А ещё Нанкин — там просто скопление чиновничьих жён. Как тебе? Подумай?
Цзи Цинчжоу, конечно, тоже думал об открытии филиалов, но пока не планировал расширяться так быстро. Однако, услышав, как тот упомянул один из городов, он вспомнил, как однажды в магазине одежды разговаривал с госпожой Чэнь Яньчжу на тему нанкинского рынка моды.
Немного подумав, он улыбнулся и сказал:
— Хорошо. Когда последние события утихнут, если сможешь выкроить время, съезди для меня в другие города, разведай обстановку.
http://bllate.org/book/14313/1606725
После Первой мировой войны Китай, формально воевавший на стороне Антанты, ожидал возвращения немецких концессий в провинции Шаньдун (Цзяочжоу). Однако западные державы передали эти права Японии (которая угрожала не подписывать Версальский договор). Весть об этом вызвала взрыв негодования.
4 мая 1919 года в Пекине студенты вышли на демонстрацию, протестуя против решения и требуя отказа от подписания договора. Протесты быстро распространились на другие города.
Шанхай стал эпицентром рабочего движения:
5 июня 1919 года — японские текстильные фабрики в Шанхае первыми остановили работу. Вслед за ними забастовали китайские заводы, типографии, транспортники, докеры.
В течение нескольких дней бастовали уже около 100 тысяч рабочих.
8–9 июня — к забастовке присоединились шанхайские торговцы (закрыли лавки в знак протеста), а также студенты, учителя, журналисты. Город фактически парализован.
11 июня — началась «забастовка трёх групп» (学生罢课, 工人罢工, 商人罢市 — «студенты не учатся, рабочие не работают, купцы не торгуют»). Это была тотальная стачка.
Требования бастующих:
1) Осудить действия Парижской конференции.
2) Не подписывать Версальский договор.
3) Вернуть Шаньдун Китаю.
4) Освободить арестованных в Пекине студентов.
5) Уволить продажных чиновников (Цао Жулиня, Чжан Цзунсяна, Лу Цзунъюя).
Шанхайская полиция (международные концессии) пыталась разогнать митинги, но силы были неравны. Иностранные концессионные власти боялись потерять контроль.
10 июня 1919 года центральное правительство в Пекине сместило трёх ненавистных чиновников.
28 июня 1919 года китайская делегация в Париже отказалась подписывать Версальский договор — это была прямая уступка общественному давлению.