Му Гэшэн не стал больше носить Чжу Иньсяо на руках, а привязал к его шее верёвку и принялся выгуливать курицу.
— Саньцзютянь, не смотри на меня так. — Му Гэшэн махнул рукой. — Сейчас Пятый — наш с тобой защитный талисман. Пока он идёт впереди, какая бы нечисть ни попадалась, что бы по наши души ни пришло, он всех сожрёт, гарантируя нам благополучный выход. Какая разница, что мы в Авичи, для него это просто стол, уставленный яствами маньчжурской и ханьской кухни.
Грубо сказано, но суть верна. И вправду, как и говорил Му Гэшэн, пока они шли вперёд, все встречавшиеся по пути духи, большие и малые, в несколько укусов оказывались проглочены Чжу Иньсяо. Чай Шусинь, глядя, как малыш глотает не жуя, невольно нахмурился.
— Давай всё-таки поищем более уединённый путь. Если так продолжится, Синсю-цзы может заработать несварение.
— Ничего, Пятый обжора знатный. С тех пор, как в расходах обители появилась статья на его питание, третий брат, мучаясь со счетами, чуть не облысел преждевременно. — Му Гэшэн дёрнул верёвку. — Пятый, ты не ешь подряд только духов с большой обидой, перекусывай и малых, а тех, у кого обида поменьше, загрызи да выплюни. Детям надо питаться сбалансированно, и мясное, и растительное.
— Местные духи переполнены негативной энергией, хоть и могут восполнять духовную силу, но все осквернённые и нечистые. Синсю-цзы ещё слишком мал, нельзя есть слишком много. — Чай Шусинь остановил его и поднял Чжу Иньсяо на руки. — Давай лучше поскорее найдём выход.
Му Гэшэн тут же сказал:
— Саньцзютянь, опусти его.
Чай Шусинь оставался непреклонен:
— Синсю-цзы ещё слишком мал. Детьми не играются.
— Опусти, быстро опусти. — Му Гэшэн тут же выхватил Чжу Иньсяо обратно. — Пятый, кажется, и вправду переел. Его, похоже, сейчас стошнит!
Чай Шусинь не был знаком с повадками Чжуцюэ, но нынешний Синсю-цзы и впрямь ненормально прожорлив, невольно заставляя подозревать, не был ли Чжу Иньсяо полукровкой, и нет ли среди его предков Писю*.
*Писю (ударение на ю) - храбрый прожорливый зверь без ануса.
— Саньцзютянь, отойди подальше. — Му Гэшэн, обняв Чжу Иньсяо, похлопывал его по спине. — Мало ли какая у Алых птиц пищеварительная система. Кто знает, что Пятый сейчас извергнет.
Чай Шусинь не выдержал — сила ударов Му Гэшэна была такой, словно он собирался забить Чжу Иньсяо до смерти.
— Ты слишком сильно бьёшь. — Сказав это, он нажал на несколько точек на спине ребёнка. Тот издал булькающий звук в горле, а затем громко срыгнул.
Му Гэшэн, зажав нос, уже собрался что-то сказать, но обнаружил, что Чжу Иньсяо изверг из себя не рвотные массы, а предмет размером с голубиное яйцо, с тёплым, мягким блеском, словно сделанный из нефрита.
Му Гэшэн опешил.
— У Пятого что, желчный камень? — Он посмотрел на Чай Шусиня. — Саньцзютянь, посмотри, что это за симптом… — но обнаружил, что тот застыл на месте, а во взгляде его читалось потрясение.
— Что случилось? — Му Гэшэн впервые видел у него такое выражение лица и тут же забеспокоился. — Не может быть, с Пятым всё в порядке? Неужели он переел до смерти?
Чай Шусинь поднял с земли белый камень, и лишь спустя долгое время произнёс:
— Эта вещь зовётся «Белым нефритом, застрявшим в глотке».
— Белый нефрит, застрявший в глотке?
— Манускрипты гласят: в древности жила божественная птица, которая проглотила нефрит и умерла. Белый нефрит застрял у неё в горле. Выдержанный тысячу лет, он превратился в снадобье бессмертных, способное излечить десять тысяч болезней. — Чай Шусинь произнёс это с недоверием. — Это лекарство невероятно трудно найти. Я перерыл все книги семьи Яо, лишь на Пэнлае хранился один такой образец, и тот израсходовали сто лет назад… Как это возможно…
— Всё возможно. — Му Гэшэн похлопал Чай Шусиня по плечу. — Это говорит лишь об одном: у вашей семьи Яo поддельные книги.
Возможно, из-за сильного потрясения, Чай Шусинь долго молчал. Му Гэшэн присел на корточки и встретился взглядом с Чжу Иньсяо.
— Ну как? Чувствуешь себя лучше?
Чжу Иньсяо кивнул, потом покачал головой, лепеча что-то невнятное. Му Гэшэн поднял его.
— Это всë Второй тебя избаловал… Погоди, Пятый, почему ты линяешь?
Му Гэшэн потряс его, и с того посыпалась куча пёстрых перьев:
— Саньцзютянь, посмотри, что это такое, Пятый что, собирается окончательно обратиться в человека?
Чай Шусинь пришёл в себя, глядя на перья, устилавшие землю.
— Возможно, питательной духовной силы накопилось достаточно для превращения.
Внезапно лишившись перьев, Чжу Иньсяо чувствовал себя явно не в своей тарелке, словно молодую женушку раздели догола. Он извивался в объятиях Му Гэшэна, стыдливо пытаясь прикрыть зад.
Му Гэшэну стало смешно:
— Ага, теперь о приличиях вспомнил? Можешь не прикрывать! В тот же день, как ты попал в Обитель Гинкго, я общипал тебе зад и сделал волан. Парниша, чего теперь стесняешься?
Сказав это, он сунул Чжу Иньсяо Чай Шусиню и начал подбирать с земли перья, не пропустив ни одного.
— Пятый брат, не прячься. В крайнем случае будешь потом вместе с Третьим братом кунжутную пасту есть, полезно от раннего облысения.
Чжу Иньсяо сбросил очень много перьев, почти целый ворох. Му Гэшэн взял их в руки.
— Продолжим путь. Мы уже недалеко от ворот, сейчас главное — поскорее убраться отсюда.
Чай Шусинь снял верхнюю одежду и закутал в неё малыша. Он уже собирался заговорить, как вдали внезапно раздался стук деревянной колотушки.
Весь их путь прежде был озарён лишь зелёными блуждающими огоньками, но теперь густой туман надвигался издалека, и куда он достигал, огоньки становились красными. Зашелестел ветер, неся тихий, невнятный шёпот, а из глубины тумана донёсся топот копыт.
Му Гэшэн мгновенно зажал Чжу Иньсяо рот и бросил по одной монете в малые небесные фонарики обоих, понизив голос:
— Стойте на месте, не двигайтесь. Что бы ни увидели, ни звука.
Чай Шусинь явно почувствовал перемены вокруг. Отдалённые вопли и плачи духов стихли, воздух стал влажным и тяжёлым. Звук колотушки приближался, что-то выходило из глубины тумана.
Топот нарастал, словно прилив, белые полотна затмевали небо —
Чай Шусинь не мог описать увиденное. Это было похоже на войско, конца и края которому не видать. Сидящие на конях фигуры носили закрытые шлемы и доспехи с зеркалом на груди, плечи покрыты белой тканью. Топот железных копыт был величественным, земля дрожала, но по-прежнему отчётливо слышался стук колотушки. Блуждающие огни разгорались на ветру, заливая всё кроваво-красным.
Они стояли посреди десятков тысяч всадников. Те проносились мимо, не замечая их. Воздух морозил и обжигал одновременно, пламя пылало, пронизывающий ветер гудел. Чжу Иньсяо, мучаясь, пытался сжаться в комок, но Му Гэшэн крепко удерживал его.
Оглушительный топот тысяч подкованных копыт, ритмичный стук колотушки, и вдруг с земли вознёсся погребальный плач.
Вернись, душа, вернись! Разлучены мы, долго в скорби пребывать!
Вернись, душа, вернись! Оставь свои утехи, господин!
Вернись, душа, вернись! Бьют барабаны и колокола звенят!
Душа, вернись, душа! Не опускайся в царство мрака, господин!..
Неизвестно, сколько времени прошло, но звук колотушки резко оборвался, и всё войско тут же рассеялось в пустоте. Белые полотна превратились в дождь погребальных денег, готовый поглотить их обоих.
Му Гэшэн, держа Чжу Иньсяо, потянул за собой Чай Шусиня, и они пустились бежать. Они мчались долго, прежде чем наконец вырвались из пространства, где сыпались погребальные деньги. Му Гэшэн перевёл дух и, не дожидаясь, пока Чай Шусинь заговорит, сказал:
— Это был выход войска Инь.
— Выход войска Инь?
— Выход войска Инь, десять тысяч духов наступают на границу — это самое страшное, что есть в Аду Авичи. Здесь полно свирепых духов, истребляющих друг друга без конца. Как только какой-либо дух накопит чрезмерную карму убийств, он превратится в воина Инь. Обычно они спят в глубинах Авичи и пробуждаются лишь когда духов здесь становится слишком много, чтобы выйти за ворота и очистить всё на своём пути. Тогда Авичи вновь опустеет, ожидая следующую партию изгнанников, и так по кругу. Воины Инь — это великие злодеи, поглотившие бесчисленных духов. Тот тысячерукий и тысячеглазый дух, которого мы видели, стал таким, лишь поглотив тысячу собратьев, но до воина Инь ему ещё далеко. — Му Гэшэн выдохнул. — Хорошо, что я с помощью монет спрятал нас в тени небесных фонариков. Если бы воины Инь убили нас, мы бы обратились в прах и пепел, даже не попав в шесть путей перерождения.
Чай Шусинь выслушал его и спросил:
— Если эти воины настолько зловещи и порочны, то что будет, если они взбунтуются?
— Ты видел зерцало у них на груди? Оно используется для подавления. Пока зерцало на месте, воины Инь не имеют сознания и подчиняются лишь командам Банцзы. Банцзы, бьющие в колотушку, отбирались преисподней из тысяч и десятков тысяч, их мастерство не уступает Яньло-ванам.
— Пойдём скорее, войско только что прошло, сейчас в Авичи никого не осталось. — Чай Шусинь перекинул Чжу Иньсяо на спину. — И каждый раз, когда войско Инь выходит, ворота Чэнси открываются на четверть часа. Если побежим, ещё успеем.
Они мчались что было сил и настигли ворота как раз в тот момент, когда те начали закрываться. Му Гэшэн швырнул вперёд Чжу Иньсяо, затем пнул ногой Чай Шусиня, вытолкнув обоих наружу. Сам же боком прыгнул в последний момент в щель между створками, и тотчас ворота с грохотом захлопнулись, подняв клубы сизого дыма и вновь погрузившись в безмолвие.
Му Гэшэн плюхнулся в воду Реки Забвения неподалёку, позволив течению нести себя.
— Все, передохнём, едва не отдали полжизни.
За Западными воротами был ров, на берегу которого находилась пристань. Чай Шусинь поднял Чжу Иньсяо и отвязал маленькую лодку.
— Забираешься?
Му Гэшэн поднял руку.
— Ты меня вытащи.
Чай Шусинь зацепил его веслом и втащил в лодку. Тот, мокрый, распластался по дну.
— Куда плыть?
— Против течения, греби туда, где цветут зелёные лотосы. Где-то через час доберёмся до Фэнду.
Му Гэшэн выжал воду из волос.
— А, кстати, Саньцзютянь, скажу тебе кое-что.
— Говори.
— Не говори Второму и остальным о том, что сейчас произошло.
— Почему?
— Ой, да просто обещай мне.
— … — Чай Шусинь помолчал. — Хорошо.
Вода тихо журчала, покачивались зелёные лотосы. Чай Шусинь греб, а Му Гэшэн сидел на носу лодки, вытаскивая свои волосы изо рта Чжу Иньсяо.
— Пятый, веди себя потише, расскажу тебе сказку.
Чжу Иньсяо тут же утих, позволил взять себя на руки и уставился на Му Гэшэна, моргая.
— Итак, в этом мире нелюдей великое множество: оборотни, демоны, черти, духи, бессмертные, боги, будды и тому подобные, а Фэнду — столица царства мёртвых, само собой, родина десяти тысяч духов. У духов много энергии Инь, а Фэнду к тому же построен в преисподней под землёй, в городе вечно сумрачные тучи, солнца не видать. Поэтому Десять Князей велели Мэнпо посадить в Реке Забвения зелёные лотосы, сделав из их сердцевин фонари, чтобы, во-первых, направлять души умерших, а во-вторых, освещать Фэнду.
Так продолжалось тысячелетиями, пока в эпоху Тан не пал четвёртый Синсю-цзы и не пришёл в Фэнду на перерождение. Этот Синсю-цзы, родом из великой Тан, любил вино и стихи, был талантлив и свободолюбив. Увидев, что в городе вечная ночь, ни звёзд, ни луны, он не удержался и воскликнул: «Какой упадок!» Затем он извлёк из своего тела длинную кость Чжуцюэ и сделал из неё девяносто три тысячи семьдесят два фонаря золотой императорской стражи, развесив их над Фэнду, чтобы осветить подземную преисподнюю.
В ту ночь Фэнду озарился ярким светом, словно днём на земле. Синсю-цзы на городской стене распевал песни и пил вино, смеясь, назвал это «Золотой стражей, не воспрещающей ночь».
Чай Шусинь, заслушавшись, невольно спросил:
— И что потом?
— Синсю-цзы пропел тысячу сто стихов Ли Бо, выпил тысячу сто кубков вина долголетия и безмятежно удалился. После этого огни в Фэнду горели ещё сто лет, прежде чем угасли. Вот это — истинная свобода.
Му Гэшэн усмехнулся.
— Тот был самым свободным и необузданным из всех Синсю-цзы, и прожил меньше всех, всего двести восемьдесят девять лет. Затем он сделал из своей плоти золотые фонари стражи, а своей душой возжёг в них огонь, допел песни, допил вино, и его дух рассеялся. Он не вошёл в сансару, не переродился вновь.
Лодка медленно плыла вперёд. Чай Шусинь спросил:
— Откуда ты узнал эту историю?
— Наставник рассказывал. — Му Гэшэн подпер голову рукой. — Тогда наш учитель подвёл итог одной фразой: «Помимо Великой Тан, не было других». Потом я, кажется, понял: покопайся в летописях — все последующие династии и вправду уже не стоили его.
Чай Шусинь обнаружил, что Чжу Иньсяо уже уснул.
— Не волнуйся, если Пятый посмеет так поступить, мы ему ноги переломаем. — Му Гэшэн потянулся. — Но с тех пор в Фэнду редко зажигаются золотые фонари стражи — уж слишком велики затраты. Разве что при важных событиях семья Чжу присылает кого-нибудь зажечь свет.
Беседуя, они плыли дальше. В воде зелёных лотосов становилось всё больше, и незаметно они добрались до главного города Фэнду. Русло реки тут же стало тесным, лодка почти не могла двигаться дальше. Они сошли на берег и обнаружили, что на суше шум и суета ещё больше, кругом хаос, люди и вещи валялись в беспорядке.
Му Гэшэн, отпрыгнув от летящего навстречу стола, зорко заметил:
— Это судейский стол из зала Управления Вознаграждения Добром — у кого хватило наглости перевернуть даже стол судьи?
Чай Шусинь посмотрел на человека невдалеке.
— Это Владычица Тайсуй и Мо-цзы.
— Я и забыл, что они всё ещё дерутся. — Му Гэшэн хлопнул себя по лбу. — Хочешь посмотреть на это представление?
— Если они продолжат, неприятности будут всё серьёзнее. — сказал Чай Шусинь. — Найдём Учан-цзы, попросим его разнять.
— Один — брат, другой — предок, это ты так хочешь свести Третьего брата в могилу. — Му Гэшэн, цокая языком, покачал головой, глядя на шумную битву вдали. — Пошли, скоро эти два великих божества доберутся и сюда, я не хочу, чтобы меня снова отбросили ударом меча.
Сказав это, он повернулся и пошёл. Чай Шусинь спросил:
— Ты оставишь всё как есть?
— Не совсем. — Му Гэшэн быстрыми шагами закрутил по улицам и вскоре оказался перед городскими воротами. — Пойдём, поднимемся на стену.
Чай Шусинь узнал это место: главные ворота Фэнду, Врата Призраков.
Мелкие бесы попытались преградить путь, но Му Гэшэн отшвырнул их в два счёта. Они, словно нарезали тыквы и капусту, всех растолкали взобрались на стену.
— Что ты собираешься делать? — Чай Шусинь, остановив мелких бесов у лестницы, смотрел, как Му Гэшэн поднимается на платформу. Там стояла большая бронзовая тренога. Му Гэшэн вытащил из-за пазухи пëстрый пучок алых перьев Чжу Иньсяо.
— Устрою своё представление. Если не остановить шум внизу, так заглушим его представлением побольше. — Сказав это, Му Гэшэн бросил перья в треногу, прикусил палец и уронил капли крови внутрь. В тот же миг пламя взметнулось к небу и помчалось вдаль.
— Более трёхсот лет в Фэнду не видели бела дня. — Му Гэшэн спрыгнул с платформы и улыбнулся Чай Шусиню. — Мо-цзы против Тайсуй — зрелище небывалое, самое время прибавить света.
______
Время примечаний:
«Императорская стража не воспрещающая ночной комендантский час» (金吾不禁夜): В столице эпохи Тан (Чанъане) ворота города на ночь запирались, а патруль императорской стражи «цзиньу» следил за порядком. Только в течение трёх ночей праздника Фонарей (Юаньсяоцзе) ограничения снимались, и народ мог гулять всю ночь — это называлось «Цзиньу Буцзинь».
«Великая Тан» (大唐): Эпоха Тан (618–907 гг. н.э.) считается вершиной китайской цивилизации, золотым веком поэзии, искусства, военной мощи и культурного влияния. Фраза «Помимо Великой Тан, не было других» выражает мысль, что последующие эпохи не могли сравниться с её блеском и свободным духом.
Писю (貔貅, pixiu): Мифическое крылатое существо, похожее на льва, которое, согласно легенде, питается драгоценностями и золотом, но не имеет ануса, поэтому символизирует привлечение и накопление богатства.
Стол, уставленный яствами маньчжурской и ханьской кухни (满汉全席): Знаменитый и чрезвычайно роскошный банкет эпохи Цин, включавший десятки, а иногда и сотни блюд маньчжурской и ханьской кухни.
魂兮归来,长离殃而愁苦。
魂兮归来,舍君之乐处。
魂兮归来,陈钟按鼓。
魂兮归来,君无下此幽都。
(Это стих из текста новеллы, частично цитирующий «Призыв души» Цюй Юаня.) Существует несколько переводов на русский, разной степени литературности, но суть в том, что Цюй Юань создал стихотворение, похожее на ритуальные песнопения Чу. Только китаеведы о том ведают, а для нас сейчас не очень важно, кто хочет, погуглит.
http://bllate.org/book/14754/1610513
