Молодому человеку снился кошмар.
Незнакомый мир, неузнаваемый он сам.
Он заставлял себя забыть правду: в прошлое вернуться уже невозможно.
А даже если и вернётся — он решил не думать о том, что его никогда не примут.
Ничего не вспоминалось. Нет… просто он не хотел вспоминать.
Посреди самообмана он упорно, беспокойно шёл вперёд.
От изменившегося мира было не скрыться. Он жаждал найти место, где мог бы спрятать изменившегося себя.
Старая квартира казалась знакомой. Дом, в котором он прожил всю жизнь, всё ещё был на месте. Ждал.
Юноша протянул руку к двери.
Мужчина очнулся от кошмара.
Мир, от которого бросало в дрожь, и он сам — жалкий, ничтожный.
Даже если бы всё вернулось на круги своя, у него больше не было воли к жизни.
Мёртвые не воскреснут, искалеченная нога не заживёт. Кровь с его рук уже не смыть.
Дни и ночи он проводил в доме тех, кого убил. С закрытыми ли, с открытыми ли глазами — мир вокруг оставался сущим кошмаром.
Он думал, что теперь ему уже не очнуться от дурного сна.
И тут он услышал, как кто-то набирает код на замке входной двери.
Дверь открылась.
За то недолгое время, что Ли Роун отсутствовал, квартира, в которой он когда-то жил, превратилась в подобие джунглей.
Конечно, это было лишь образное выражение. Как ни крути, обычный дом не мог за несколько месяцев зарасти лианами и листвой. Просто заброшенные цветочные горшки на веранде разрослись до неузнаваемости, создавая именно такое впечатление. Рваные шторы и обрывки ткани напоминали густые ветви. Плесень, расползавшаяся по дому, и удушающая жара лишь усиливали это странное ощущение.
Но главной причиной, без сомнения, был беспорядок. Он прожил в этом доме больше десяти лет, но никогда не видел его в таком запустении. Невозможно было довести его до такого состояния, просто не убираясь. Скорее, это походило на магазинчик перед сносом после решения о перепланировке. Повсюду виднелись явные следы разрушений и кое-как проведённого «ремонта».
Роун подумал, что нужно бы прибраться, но не представлял, с чего даже начать. Квартира, в которой когда-то жила семья из четырёх человек, давно превратилась в самодельную крепость для выживания и обороны. Мебель была сломана, чтобы забаррикадировать окна, или перенесена в неизвестном направлении. Вещи использовались не по назначению или были погребены под грудами мусора, сваленного по углам.
Это было не то, что можно исправить лёгкой уборкой. Сначала нужно было обустроить место для сна или хотя бы найти, где сесть, затем оценить истинное состояние дома, составить план и, разделив пространство на участки, шаг за шагом приступать к уборке.
— М-м, нгх…
К тому же, нужно было что-то есть. Роун направился на кухню, прислушиваясь к стонам, доносившимся из спальни. Он переживал, хватит ли еды, чтобы прокормить их двоих. Он так долго не был дома, что понятия не имел, в каком состоянии холодильник.
«А там вообще оставалась какая-нибудь еда?»
Что, если её совсем нет? Придётся идти на поиски? Его опасения оказались напрасными — к счастью, это было не так. Еда в холодильнике была.
Хоть электричество и отключили, превратив холодильник не более чем в гигантскую металлическую коробку без контроля температуры, он был аккуратно забит аварийными пайками — консервами, закусками, энергетическими батончиками. Их упаковки были испачканы кровью, но сроки годности, казалось, были в порядке.
«Хотелось бы супа… Впрочем, какая разница, газ всё равно не работает. А без электричества и микроволновку не включить».
Не было ни газовой конфорки, чтобы вскипятить воду, ни микроволновки, чтобы разогреть еду одним нажатием кнопки. Свыкнуться с этой новой реальностью было непросто. С лёгким сожалением Роун схватил коробку энергетических батончиков и понёс её в спальню. Для одного — много, но для двоих — в самый раз.
Из-за двери по-прежнему доносились тихие стоны. А вместе с ними — назойливое шипение портативного радио.
— Нгхх, кхх, хх…
[Говорит штаб по борьбе с последствиями катастрофы. Сегодня в 18:00 запланировано третье распыление лечебного газа. Всем неинфицированным и излечившимся гражданам рекомендуется по возможности оставаться в помещениях. При встрече с инфицированным ни в коем случае не пытайтесь на него нападать. Если вас преследует инфицированный, пожалуйста, выведите его на улицу, чтобы он подвергся воздействию лечебного газа. Ещё раз напоминаем, что третье распыление лечебного газа…]
В восемь утра, в полдень и в шесть вечера. Судя по радио, правительство трижды в день проводило массовое распыление лечебного газа, чтобы исцелить заражённых. Говорили, что всего пять-десять секунд его воздействия достаточно, чтобы полностью уничтожить зомби-бактерии в организме — просто чудо сверхтехнологий. Появившись в мире спустя восемь месяцев после начала эпидемии, этот газ, словно чудодейственное лекарство, вытащил разваливающееся на части общество и силой потянул его к надежде.
Из чего, чёрт возьми, сделан этот газ, способный уничтожить столь злостный патоген? Возможно ли это с научной точки зрения? Само его существование казалось Роуну чем-то нереальным, но он не стал зацикливаться на этом вопросе.
Если существует патоген, способный за одну-три секунды после укуса превратить человека в зомби, то нет ничего странного и в существовании газа, который нейтрализует этот патоген за десять. Реальность всегда была причудливее вымысла — слишком много думать об этом означало лишь нажить себе головную боль.
К тому же, у Роуна были и другие дела. Он рывком распахнул дверь спальни и шагнул внутрь. Как и гостиная с кухней, спальня была завалена хламом и погружена в хаос. Вентиляции почти не было, и воздух стоял удушающе жаркий. Свет, пробивавшийся сквозь щели грубой баррикады, напоминал солнечные лучи, сочащиеся сквозь листву в лесу.
А в центре комнаты лежал мужчина средних лет, потрёпанный, как замшелый пень. Его руки и ноги были туго стянуты верёвкой, а рот заткнут кляпом. Кляпом, который, по правде говоря, был не более чем комком ткани, засунутым в рот и подвязанным полотенцем.
— Верёвка не жмёт?
— Угхк, нгх…!
— Я не особо умею связывать людей, так что мог сделать что-то не так. Но вам нужно поесть, поэтому кляп я пока вытащу.
Роун мало что знал о том, как правильно и безопасно обездвиживать человека. Не обращая внимания на налитые кровью и слезами глаза, сверлившие его ненавистью, Роун вытащил кляп изо рта мужчины.
— Кха, кха, кххк!..
Судя по тому, как он разразился громким кашлем, дышать ему было и впрямь нелегко. Однако на его лице отражалось не только физическое страдание. В глазах горели неприкрытая ярость и страх.
— Вы в порядке?
— Н-не трогай меня. Убирайся из этого дома, ублюдок, после того, что ты со мной сделал!
— Но это мой дом. Ну, точнее, дом моих родителей. А вы убили моих родителей и несколько месяцев жили здесь, как у себя дома.
— Ты…!
Не в силах ничего возразить, мужчина лишь скривился от ярости. Роун воспользовался моментом и сунул ему в рот энергетический батончик. Словно птенец, которого кормит мать, мужчина послушно зажевал. Должно быть, он понял, что сопротивляться сейчас — значит остаться голодным.
С отстранённым видом Роун смотрел на него сверху вниз, откусывая от своего энергетического батончика. Сладкий вкус после такого перерыва показался на удивление приятным. Прежде он не особо любил энергетические батончики, но, возможно, потому, что целую вечность не ел ничего сладкого, эта сладость была странно желанной.
Но мужчина поморщился, словно от отвращения. С усилием протолкнув сладкую массу в горло, он наконец снова открыл рот, и оттуда пахнуло сахаром.
— Не я это начал.
— Знаю. Вы твердите это с самого начала.
— Ваши мать с отцом первыми растерзали мою жену. Если бы не это, у меня бы и в мыслях не было убивать тех зомби!..
Это была всё та же песня, повторявшаяся, как заевшая пластинка. Роун пропускал мимо ушей его хриплые, полные жалости к себе причитания, погрузившись в собственные мысли.
Этот человек утверждал, что убил двоих. Во всяком случае, с его точки зрения. Врать о подобном не было смысла, так что, скорее всего, это была правда.
Точно так же, по его словам, родители Роуна — после того, как превратились в зомби — убили одного человека. Это тоже, вероятно, не было ложью, хоть и доказать было нечем.
Говорили, что убийства между инфицированными «Морфеем-32» — так называемыми «зомби» — и незаражёнными были настолько обычным делом, что никто даже не мог подсчитать их число. У жертв редко были доказательства, а у виновников — обычно смутные воспоминания. Решить всё по справедливости, как в старом мире, было уже невозможно.
— И что? Теперь собираешься мне мстить?
Роун сунул ему в рот второй энергетический батончик. Мужчина недоверчиво посмотрел на него, но всё же принялся размеренно жевать. Роун тоже разорвал вторую обёртку и продолжил есть.
Сначала было вкусно, но теперь от приторной сладости онемел язык. Хорошо хоть была вода, чтобы запить, но как долго можно прожить на одном лишь этом?
Когда Роун никак не отреагировал, мужчина, проглотив очередной кусок, оскалился.
— Так что, во всём этом бардаке ты никого не убил, щенок?
— …Я не знаю.
— Да конечно, откуда тебе знать, ты же был зомби! Ни воспоминаний, ни черта! Не строй из себя чистого! Если ты выживал несколько месяцев и попал под лечебный газ, ты, должно быть, отправил на тот свет десяток, а то и два. И теперь ты называешь убийцей меня?
Он судорожно сглотнул, пытаясь прочистить горло. Подумав, что он, должно быть, хочет пить, Роун поднял пластиковую бутылку и влил ему в рот воды. Мужчина поперхнулся, словно его пытали, но вскоре приноровился и сделал несколько глотков. Роун тоже прополоскал рот, хотя навязчивая сладость всё ещё упрямо цеплялась за язык.
В эти последние месяцы были ли его язык и зубы тоже покрыты металлическим привкусом крови или ошмётками плоти? Роун не помнил. Он не знал, скольких он убил, и убивал ли вообще. Знал лишь, что после того, как он невесть сколько раз попадал под распыление лечебного газа, к нему вернулся разум, и он, шатаясь, побрёл домой.
Но одно было несомненно. В течение последних семи месяцев и двадцати трёх дней человек по имени Ли Роун жил как зомби, инфицированный вирусом «Морфей-32».
Воспоминания о том времени были поглощены непроглядной тьмой. Дни, когда здоровый двадцатилетний парень был кровожадным чудовищем, остались абсолютно белым пятном. Эта пелена неведения никогда не спадёт, пока ему не предъявят какие-нибудь доказательства — точно так же, как сейчас этот человек выплюнул правду об убийствах его родителей, возможно, однажды придёт кто-то другой, чтобы разоблачить и самого Роуна.
Убийство. Убийство… Слово, которое он слышал только в кино или детективах, всё ещё казалось чужим на языке. Роун помедлил, на мгновение будто пробуя его на вкус, и наконец заговорил.
— Я и не говорил, что вы убийца.
— …
— И о мести не думаю.
—…!
— Просто мне нужно жить в этом доме. А вы, похоже, не горите желанием его покидать… Вот, собственно, и вся причина. Почему я вас связал.
Он и сам понимал, что объяснение вышло неубедительным. Но более веской причины и вправду не было. Незнакомец, вломившийся в дом, где он прожил столько лет, — это тревожило, но убивать его он не собирался.
Закончив с едой, Роун порылся в грудах хлама и нашёл две зубные щётки. Пасты, к сожалению, не было, но и это было лучше, чем просто полоскать рот водой. Прежде чем почистить зубы себе, он решил сперва заняться мужчиной.
Мужчина смерил его взглядом, полным недоверия. Не так смотрят на того, кто тебя кормит и ухаживает за тобой, — но Роун всё понимал. Потому что…
— Ты врёшь, и не краснеешь. Или ты просто псих… Но если нет, то ответь мне на один вопрос.
— Да?
— Тогда какого чёрта ты меня изнасиловал?
Роун на мгновение замер, глядя на него, а затем набрал в рот воды и сунул ему в рот зубную щётку.
— Кхгрк-х… — мужчина жалобно застонал, не скрывая своего отвращения, но терпел. По крайней мере, лучше, чем когда несколькими часами ранее его заставили сжимать зубами нечто иное.
«Да… зачем я это сделал?»
Чистя ему зубы, Роун пытался осознать этот порыв, который и сам не мог понять.
С тех пор, как он снова стал человеком, мир был сплошной загадкой. Улицы без автобусов и метро, разграбленные и пустые магазины, разрушенный дом, мужчина средних лет, утверждающий, что убил его родителей. Всё странное, всё непостижимое.
Но труднее всего было понять самого себя. Во время чистки он заметил красные следы, всё ещё оставшиеся на шее мужчины. Он вспомнил стоны, которые тот издавал, когда эти следы появлялись, смутно припоминая ощущение плоти на языке и зубах. Единственное, чего он не мог вспомнить, — это почему он это сделал.
— Нгх, гррк-х.
— Больно? А, у вас в уголке губы ранка. Я постараюсь не задевать.
Причиной ранки была вовсе не щётка. Но от её прикосновения, должно быть, щипало. Роун стал водить рукой осторожнее. Он и вправду не хотел причинять ему боль — он действительно не желал мести. Уже нет.
Хотя после того, что он сделал ранее, он не имел на это никакого права.
Сосредоточившись на ощущении мягкой плоти и твёрдых зубов под щёткой, Ли Роун опустошил свой разум. Если размышления не давали ответов, то, возможно, лучше было оставить дурную голову пустой.
***
С тех пор как Пак Ён Иль незаконно поселился в этом доме, едва ли хоть одна ночь прошла без страданий. Но летние ночи, проведённые со связанными руками и ногами, были худшими из всех.
Ни кондиционера, ни вентилятора. Окна были заколочены, и ни единого дуновения прохладного воздуха не проникало внутрь. Липкий, тяжёлый пот стекал по лбу и позвоночнику, а он не мог даже поднять руку, чтобы вытереть его, не говоря уже о том, чтобы обмахнуться. Даже посреди ночи было душно, казалось, вот-вот случится тепловой удар.
Вдобавок ко всему, всё тело гудело от боли. Из-за неудобной позы кровообращение в конечностях было нарушено. Иногда, когда он жаловался, верёвки немного ослабляли, но тому, кто их завязывал, явно не хватало сноровки. Каждый раз немела или болела по-новому какая-нибудь другая часть тела.
Больше всего болела истерзанная задница, но он заставлял себя не думать об этом. Эта боль не утихала, что бы он ни делал.
Его мольбы — развязать его, обещания, что он не будет мстить и не сделает ничего странного, — были хладнокровно проигнорированы. Он умолял, говорил, что болит спина, что низ живота ноет так сильно, что он едва может стоять, что он калека с одной искалеченной ногой и всё равно не сможет далеко убежать, даже если попытается, — именно поэтому его и удалось так легко одолеть. Возможно, он звучал отчаянно, но верёвки остались на месте.
Он думал, что с приходом зомби-апокалипсиса его жизнь опустилась на самое дно, но оказалось, что под этим дном была ещё одна, более глубокая бездна.
— Ухх…
Простонав, Ён Иль оглядел комнату. Ночью было темно, но его глаза привыкли к мраку, и он без труда различал очертания предметов. Единственное, чего он не мог прочитать, — это сердце юноши, сидевшего в дверном проёме напротив и наблюдавшего за ним.
От одного этого его тело дрожало, как осиновый лист.
— Вам жарко? Вы сильно потеете.
— …
— Мне тоже жарко. Если бы я снял эти доски с окон, может, вошёл бы ночной ветерок… но ночью опасно. Слишком шумно, и заражённые могут вломиться.
Ён Иль мог разглядеть выражение лица юноши, но на этом ясном лице не отражалось никаких эмоций. Молодой человек, назвавшийся Ли Роуном, походил на куклу — безжизненную, бесчувственную. Так не похож на зомби, которых убивал Ён Иль, чьи лица были искажены неприкрытыми вспышками ярости. У них была только ярость, но всё же.
Каждый зомби, с которым сталкивался Ён Иль, открыто демонстрировал свою ненависть, искажённую до предела, нападая на выживших с первобытной агрессией. Почему эти незнакомцы так яростно его ненавидели и презирали, он не знал. Но для выживших это было облегчением — так было легче нанести ответный удар, легче даже напасть первым без чувства вины.
Был ли этот юноша когда-то таким же? По его собственным словам, последние восемь месяцев он провёл в облике зомби. Искажалось ли тогда и его лицо в ненависти, скалил ли он зубы на кого-то, словно столкнувшись с убийцей своих родителей?
— Жара… жара не проблема. Ты спать не собираешься?
Ён Иль заставил себя звучать непринуждённо. Но на самом деле один лишь вид выражения лица этого юноши разогнал его сонливость, словно он увидел призрака в летнем фильме ужасов.
Безжизненное выражение лица юноши пугало, пожалуй, даже больше, чем искажённое яростью лицо зомби. Что леденило кровь сильнее? Это мертвенное, кукольное спокойствие в глазах юноши или живой ужас от воспоминаний о том, что эти руки с ним сотворили? Ён Иль не находил ответа. Скорее всего, и то и другое.
— Спите первым. Мне не спится.
— Что, бессонница — один из побочных эффектов зомби-болезни?
— Насчёт этого не знаю. Просто не хочется спать. Хочу привести мысли в порядок. И за вами понаблюдать.
Какой усердный и честный юноша. Усердный, потому что продолжал сторожить, даже связав Ён Иля так, что тот и пальцем пошевелить не мог. Честный, потому что открыто заявлял о своих намерениях.
Объективно, это можно было бы счесть добродетелями. Но Ён Иль, после всего, что этот юноша с ним сделал, так не считал.
— Не спите? Тоже из-за жары?»
— …!
Когда юноша внезапно поднялся и направился к нему, Ён Иль в панике дёрнулся, пытаясь извернуться в своих путах. Ему хотелось отползти назад, но, связанный, он ничего не мог сделать.
По крайней мере, юноша, казалось, не собирался повторять то, что было ранее. Его пальцы лишь коснулись лба Ён Иля, стирая пот.
И всё же, от одного воспоминания о том, что делали эти руки, по коже побежали мурашки. Он намеренно повысил голос, чтобы скрыть дрожь.
— Дело не в жаре. Я не могу уснуть, потому что не знаю, что ты со мной сделаешь дальше. Разве это не естественно?
— Я больше не зомби. Я на вас не нападу.
— Кто знает? Что, если этот ваш лечебный газ даст сбой, и ты снова превратишься в зомби? Никто не может утверждать, что это невозможно.
— Это правда.
— И давай начистоту. Даже если ты не превратишься, как я могу тебе доверять?
Юноша ничего не ответил, лишь немного отступил и снова сел. У него, похоже, была привычка замолкать всякий раз, когда разговор оборачивался против него.
Во время эпидемии все сходились во мнении: нет ничего страшнее других людей. И сейчас тем, кто ужасал Ён Иля, был не безмозглый зомби, не помнящий своих действий.
Это был этот молодой человек.
У этого молодого человека были все основания, вся власть сделать с ним что угодно. Право прогнать незваного гостя, поселившегося в его доме. Право связать и заточить убийцу своих родителей. А ещё… Право изнасиловать его?
Отчего-то, стоило облечь это в слова, как в голове вдруг прояснилось. Сглотнув, Ён Иль посмотрел на юношу. На небольшом расстоянии он уже не казался таким пугающим.
В тот момент страх перевесил стыд. Неуклюжий поцелуй, насильно сплетённые языки — всё это походило на удушение. Его тело прижали, силой раскрыли то, что не должно было быть раскрыто — ощущения мало чем отличались от того, как если бы его держали, чтобы убить.
Тогда Ён Иль думал, что юноша, всё ещё будучи зомби, собирается его сожрать. Даже если лечебный газ и вернул ему рассудок, зомби оставался зомби, движимым инстинктами.
Если не это, то, должно быть, это была месть. В конце концов, Ён Иль убил его родителей. Он размозжил им черепа кирпичами, сломал шеи, стирал их лица об асфальт, избивал их конечности до тех пор, пока они не превратились в месиво — всё это в припадке горя и ярости от потери жены.
Во время катастрофы подобное было обычным делом. Но сейчас? По закону это было убийство, чрезмерная месть, даже если обстоятельства и объясняли её. Одна жизнь за две. Счета не сходились.
Поэтому он думал, что юноша уравнивал чаши весов, готовясь в свою очередь убить его. А та мерзость перед этим была лишь выходом для горя и ярости.
И всё же…
— Я не причиню вам вреда. Правда. Знаю, в это трудно поверить, но не могли бы вы попытаться мне довериться?
— С какой стати?
— Если вы так ставите вопрос, у меня нет ответа.
— Доверять тебе — это разве не самая большая глупость, которую я могу совершить? Я убил твоих родителей, а ты связал меня и сделал со мной… такое. Говорить здесь о доверии — вот что самое странное из всего.
— Прости, что связал тебя, и за то, что сделал. Я и сам не знаю, почему… так что мне больше нечего сказать.
Даже когда обвинения Ён Иль не приносили ему никакой выгоды, юноша отвечал искренне. Откуда у него эта наглость — сидеть с таким застывшим, ничего не выражающим лицом, будто ничего не произошло? Может, это тоже какой-то побочный эффект вируса «Морфей». Ён Илю хотелось спросить, но он сомневался, что получит ответ.
Юноша, казалось, был озадачен ситуацией не меньше его, ведя себя так, словно он всё ещё был обычным человеком из мира до эпидемии. Словно все эти странные вещи — поимка Ён Иля, насилие над ним, кормление, чистка зубов — каким-то образом существовали отдельно от него самого.
Для Ён Иля этот юноша был чудовищнее любого зомби. Зомби, по крайней мере, были предсказуемы. Этот же совершал непостижимые поступки, а затем сидел с ничего не выражающим лицом, будто ничего не понимая.
О чём он думал? Стоило ли Ён Илю проклинать его или молить о прощении? Он не знал. Та же беспомощная растерянность, что охватила его в начале эпидемии, когда все его убеждения и здравый смысл рухнули, снова подступала к горлу.
— В любом случае, прости.
— …
— Так, эм… у вас есть в доме веер? Или, может, старая тетрадь? Хоть что-нибудь, чтобы я мог вас немного обмахивать.
— Ты спятил.
Юноша принялся рыться в грудах хлама, словно в поисках веера, но ничего не нашёл. Он вытащил пыльный электрический вентилятор и, когда Ён Иль недоверчиво на него уставился, бросил его и снова сел со своим обычным пустым лицом.
Всё это походило на сон. Всё туманно, всё запутано, настолько, что он не мог понять, кошмар это или нет.
Наконец отключившись в удушающей жаре, Ён Иль увидел настоящий кошмар.
Вернее, это было больше похоже на затянувшееся сожаление. Словно корова, жующая жвачку, он снова и снова переживал перенесённые ужасы, чтобы переварить их. В этом не было ни покоя, ни утешения, часто лишь мука — но выбора не было. Сны нельзя остановить, просто пожелав, чтобы они исчезли.
Всё началось с эпидемии. Точнее, с распространения инфекции «Морфей-32». С самого начала, когда появились первые случаи, правительство умоляло общественность и прессу не использовать слово «зомби». Как бы похоже это ни выглядело, превращать человеческую болезнь в материал для фильмов и игр было безответственно.
Мало кто воспринял это всерьёз. Некоторые придерживались рекомендаций в первые дни, когда число заражённых было невелико. Но когда оно перевалило за 5%, 10%, а затем и 30% мирового населения, подобные тонкости были отброшены. В течение трёх месяцев, когда более 70% человечества было инфицировано, выжившие, естественно, начали называть их зомби.
В тот момент, когда жидкости инфицированного попадали в кровоток другого человека через рану, болезнь брала своё. Заражённые проявляли иррациональную агрессию по отношению к людям и животным, двигались с невозможной скоростью и не останавливались даже при ужасных ранениях, пока не были уничтожены и мозг, и сердце.
Как ещё можно было назвать таких существ, кроме как зомби? «Инфицированный «Морфеем» было слишком мягко, чтобы передать всё отвращение и страх. «Зомби» — единственное подходящее слово.
— Они больше не люди. Так что это не убийство!
— Я знаю, это тяжело, но это больше не твой ребёнок! Лучше убить их сейчас, чтобы избавить от страданий!
Он помнил, как кричал эти слова своей жене, которая, рыдая, убивала их единственного ребёнка собственными руками. Лицо мальчика было размозжено до неузнаваемости, лишено всех черт того ребёнка, которого они любили. Она ударила его кирпичом; Ён Иль вонзил ему в сердце кухонный нож. Они сделали это, чтобы покончить с этим наверняка.
***
— Вы проснулись?
— Ты что творишь? Если снимешь это, зомби…
— Но говорят, в этом районе почти не осталось заражённых. А так как днём постоянно распыляют газ, не думаю, что окна теперь так уж опасны.
Его тон был лёгким, словно он объявлял прогноз погоды. Одна за другой он срывал доски. Они с грохотом падали, поднимая облачка пыли, будто он просто решил проветрить комнату впервые за долгое время.
Этот пацан что, боится только зомби? Если выжившие увидят, что баррикады вдруг не стало, они могут решить, что-то случилось, и вломятся по-мародёрствовать. Ён Иль смерил его взглядом, но, как ни странно, у него не было никакого желания его останавливать.
Почему-то казалось, что, даже если в окно ворвётся группа выживших, этот юноша без труда их прогонит. Хоть это и казалось нереальным, в нём была какая-то аура. Худой и аккуратный, как модель, но с глазами, которые намекали, что, если его довести, он способен на немыслимое.
И самое главное, было жарко. Уже который год в новостях мелькала фраза «экстремальный климат». В последнее время всё, что ниже тридцати пяти градусов, и за лето-то не считалось — мир кипел.
Поначалу баррикада спасала от прямых солнечных лучей, сохраняя прохладу. Но после нескольких дней, а то и недель палящего зноя, она превратила заколоченную комнату в парилку. Задохнуться в пыли и зное — не лучший способ умереть. Так что Ён Иль промолчал.
— Кстати, в этом доме мусор на переработку должны были выносить по воскресеньям.
— У тебя мозги ещё не сгнили? Думаешь, в воскресенье приедет мусоровоз, чтобы его забрать?
— А… и правда. Даже если воскресенье, никто не приедет. Тогда что нам с этим делать? Можно сжечь вместо дров?
— Идиот. Они покрыты химикатами — будет только ядовитый дым.
Ён Иль только вздохнул от его идей. Может, из-за того, что он так долго был зомби, пацан не знал даже элементарных правил выживания. Наверное, приятно — забыть все грязные уловки, необходимые, чтобы выжить, помнить лишь мир, каким он был когда-то. Пока Ён Иль карабкался, изучая бесполезные мелочи, лишь бы остаться в живых, этот парень мог позволить себе роскошь невежества.
Юноша, ничего не замечая, наконец закончил срывать доски и с удовлетворением огляделся. Но в комнате не стало намного светлее. Наоборот, солнечный свет лишь выделил груды мусора, отчего комната стала выглядеть ещё грязнее. А затем…
Кровь.
Когда баррикады не стало, стали видны засохшие пятна. Оконная рама и стены были покрыты тёмными, запёкшимися разводами крови.
Возможно, это была кровь его жены или той пожилой пары, которую он убил. Заражённый или нет, кровь была всё та же. Да и какая теперь разница?
Ён Илю было интересно, как отреагирует парень. Но он никак не отреагировал. То ли не заметил, слишком увлечённый переноской досок, то ли заметил и намеренно проигнорировал. Делая вид, что ничего странного просто не существует.
Ён Иль хотел было что-то сказать, но сдержался. Юноша заговорил первым, невозмутимо.
— Тогда я перенесу мусор на веранду. Я бы хотел убраться и в других комнатах, но это уже слишком, так что пока сосредоточусь на этой спальне. Так ведь будет нормально, да?
— Делай что хочешь. Это твой дом, а не мой.
Вчера он настаивал, что это его дом. Сегодня у него на это не было сил. Всё, что он мог, — это наблюдать, как парень тратит свою энергию на уборку.
Может, если юноша вымотается, убираясь, и заснёт, это будет его шанс сбежать. Хотя с его измученным телом побег был сомнителен. И даже если ему удастся выбраться, снаружи едва ли безопаснее. Если там зомби — выходить равносильно самоубийству. Если нет, то, будучи калекой, он станет лёгкой добычей для выживших. У него отберут припасы прежде, чем он доберётся до безопасного места.
Может быть, лучше остаться, вести себя послушно, смириться с этим домом.
Но тут парень улыбнулся.
— На самом деле, я рад, что вы здесь.
— Что?
— Лучше быть с кем-то, чем одному. К тому же, в отличие от меня, вы многое знаете.
Если бы я попытался справиться с этим домом в одиночку, у меня бы ничего не вышло. Я бы наделал столько ошибок.
— …
— Так что я думаю, что поступил правильно, оставив вас здесь.
Жить с этим парнем было определённо плохим выбором. Ён Иль нахмурился. Пятна крови у окна неприятно блестели в солнечном свете.
***
Уборка спальни заняла какое-то время, но не была слишком сложной. Роун разобрал груды хлама, подмёл веником и совком, найденными в ванной, и протёр пол тряпкой, вымытой так чисто, как только мог.
— Я просто протру здесь пол. Не могли бы вы немного подвинуться?
— Не развязывая меня? Эй… эй!
Чтобы убрать его с дороги, Роун подтолкнул и перекатил мужчину ногой. Жалобно застонав, Ён Иль проехался по полу, его пыльная одежда практически вытирала его на ходу. Он ворчал, но Роун не обращал внимания, сосредоточившись лишь на уборке.
— А вы легче, чем я думал. Я это ещё вчера заметил, когда связывал вас.
— Ах ты, щенок проклятый! Ты то же самое говорил, когда задрал мне задницу и раздвинул ноги!
— Я не очень хорошо это помню.
Это не было ложью. Он и вправду помнил всё смутно. Поступки, совершённые в исступлении, часто распадались на обрывки. И всё же, подумал он, мужчина был легче, чем он ожидал.
Конечно, «легче, чем ожидал» всё ещё означало вес взрослого мужчины. Широкоплечего, мускулистого, но легче, чем казалось на вид.
Вероятно, поэтому первая схватка прошла так гладко. В искалеченной, неправильно сросшейся ноге почти не было силы. Одолеть его, несмотря на отчаянное сопротивление, оказалось не так уж и трудно.
Раздражало ли его это сопротивление? Или, может, возбуждало? Это случилось совсем недавно, но воспоминания были туманны. Он помнил, как мужчина, отбиваясь, захлёбывался слюной, помнил, как он задрал его искалеченную ногу, чтобы удержать. Но о чём он тогда думал? Он совершенно не помнил.
Казалось, это случилось с кем-то другим. Неужели он и вправду это сделал? Или он лишь наблюдал, как это делает кто-то другой? Бред, конечно, — но мысль всё же промелькнула.
Когда Роун, пытаясь собраться с мыслями, уставился на мужчину, тот с явным неудовольствием отвернулся. Он пытался изобразить безразличие, но было ясно, что он боится.
Не желая его пугать, Роун отвёл взгляд. Как бы спокойно он ни притворялся, после того, что случилось при их первой встрече, мужчина не мог не бояться — если только в нём самом что-то не сломалось.
— …Кажется, я почти всё убрал.
Он оттолкнул мужчину ногой и как мог закончил прибираться в спальне. Тряпка почернела от мытья пола, но в комнате не стало ощутимо чище. Он разобрал хлам, но хлам по своей природе был беспорядочен. Если его не вынести полностью, чистота в комнате будет лишь условной.
И всё же Роун почувствовал себя немного лучше. По крайней мере, в пределах досягаемости ему удалось вернуть крупицу нормальности, и это давало ему чувство удовлетворения. Сев на более чистый пол, он отрешённо оглядел комнату.
Из широко распахнутого окна доносился лёгкий ветерок. Утреннее солнце грело, но ещё не давило. Казалось, он вернул себе, пусть и немного, ту спальню, которую помнил.
Но, сидя там и отрешённо глядя по сторонам, он кое-что понял.
— Тихо.
— А?
— В этой комнате. Она же выходит прямо на дорогу. Помню, родители вечно жаловались, что шумно, что машины носятся даже на рассвете.
Он помнил, как они ворчали на грохочущие мотоциклы доставщиков и грузовики, как шум был таким сильным, что даже летом они держали окна закрытыми, спасаясь кондиционером или вентилятором.
Но сейчас в спальне стояла гробовая тишина. Утром, во время распыления лечебного газа, мимо проехало несколько машин, но в остальном — ни звука.
Сколько бы он ни срывал баррикады и ни убирался, шрамы мира, которого он не помнил, так просто не исчезнут. Даже если он отмоет дочиста спальню и весь дом, нормальная жизнь не вернётся. Чтобы вернулся шум машин и суета людей, потребуется очень, очень много времени.
Когда он содрогнулся от этой тщетности, Роун почувствовал на себе взгляд мужчины.
Беспокойство в его взгляде было очевидным, но это был уже не тот страх, что прежде. На этот раз в нём было смятение, смесь чувств. Он то и дело переводил взгляд с Роуна на окно. Вернее, на оконную раму.
Проследив за его взглядом, Роун заметил пятна на стене и раме. Чёрные, но с красноватым оттенком, до ужаса яркие — как он не замечал их до сих. C каких пор они там?
В тот же миг по его груди пробежала трещина. Он сразу всё понял. Пятна крови. Удушающая жара. Родители, которые больше не могли жаловаться ни на жару, ни на рёв мотоциклов. Последние следы семьи, исчезнувшей без следа.
Чувство вины. Или, может быть, страх.
Ах.
Стоило ему увидеть эти пятна, и он уже не мог отвести взгляд. Кровь означала раны. И, судя по реакции мужчины, кто-то здесь умер. Это от удара ножом, когда кровь брызжет во все стороны? Или их головой ударили о раму, и она лопнула, как арбуз в каком-нибудь романе?
…Ах.
И куда делись тела? Он никогда не избавлялся от трупов, но знал по крайней мере, что это не вторсырьё. И даже если бы их сочли сжигаемым мусором, грузовики бы не приехали. Мужчина сам так сказал — неужели он всё ещё верит, что мусоровозы приезжают по расписанию?
Тогда куда? Закопаны в клумбах? Он признавал, что у него скудное воображение, но не мог придумать способа получше. Если он положит руки на испачканную раму и высунется наружу, может, он увидит клумбы, где лежат тела. Может, их очертания всё ещё смутно проступают сквозь землю, наспех присыпанную выжившими, у которых не было времени похоронить их как следует.
Едят ли черви плоть зомби? Пахнут ли трупы зомби гнилью? В такую жару разложение шло бы быстро — так почему же Роун ничего не чувствовал? Может, это означало…
Что он не хотел об этом думать.
— Это тоже отмыть?
— Что?
Мужчина посмотрел на него так, словно он сморозил глупость. Даже если их отношения были плохими, зачем так смотреть? Баррикад больше не было, пятна всё равно будет видно. В том, чтобы их отмыть, не было бы ничего плохого.
— Станет ведь чище, если я протру, верно?
— Э-э, д-да, но… ну…?
Он заикался, хотя не сделал ничего плохого. Или, может, и сделал — но Роун этого не чувствовал. Это было похоже на попытку вспомнить сон: он знал, что что-то произошло, но никаких эмоций не следовало.
Словно он смотрел на выцветшую картину. Он мог сказать, что на ней изображено, но не чувствовал ни гнева, ни горя. Даже зная, что это значит, его не накрывали ни скорбь, ни отчаяние.
Сердце казалось пустым. Будто в нём никогда ничего и не было.
Роун перевернул тряпку на чистую сторону и принялся оттирать оконную раму. Пятно было старое и не поддавалось. Он тёр сильнее, тряпка окрасилась в красный, но запёкшееся пятно крови не сходило.
— …Не надо.
Раздавленное бормотание донеслось из-за спины. Он не мог понять, почему — он ведь просто убирался. Ещё недавно этот человек насмехался над ним, говоря, что это его дом и его дело.
— Тогда уж лучше бы вы снова устроили истерику, как вчера. А не возражали вот так.
Этого он тоже не понимал. Он не пытался его спровоцировать. Он просто хотел стереть пятно, которое навевало такие мрачные мысли.
Он признавал это. Сколько бы он ни убирался, шрамы мира не исчезнут. Но он мог стереть следы в пределах своей досягаемости. Если он сотрёт их все, может, дурные мысли прекратятся, может, прошлое, не стоящее воспоминаний, поблекнет.
Мир рухнул, но всё это произошло вне сознания Роуна. Выжившие восемь месяцев вели свои отчаянные битвы в мире, которого он не помнил. Всё, что он сделал, — это очнулся, когда всё уже было кончено. Не было смысла зацикливаться на законченной истории. Лучше забыть.
Разве это было неправильно?
Переводчик и редактор — Rudiment.
http://bllate.org/book/14788/1318840
