Наверное, в глазах этого мужчины всё выглядело донельзя странно. Попытки воссоздать обычную жизнь по тусклым обрывкам воспоминаний, отчаянные попытки ухватиться за крупицы нормальности, — и при этом поступки, на которые не пошёл бы ни один здравомыслящий человек.
Возможно, он и не стал снова человеком в полной мере. Даже после лечебного газа его, должно быть, исказили побочные эффекты, и он уже не был тем, кем был до заражения. Отмахиваться от чувств, хоронить под спудом сложные проблемы, не прикасаться к ним — он всё ещё жил, как зомби.
Но тут это случилось. Не отголосок прошлого, уже потерявший всякий смысл, а нечто из настоящего ударило им по ушам.
[Говорит штаб по борьбе с последствиями катастрофы. Начиная с 11:00 сегодняшнего дня, начнётся временная подача воды. Пожалуйста, заранее подготовьте ёмкости для набора воды…]
Из радиоприёмника, до этого шипевшего помехами, донеслись слова, которые приковали их внимание. Временная подача воды? Что это? Роун в замешательстве замер от незнакомой фразы, но лицо мужчины мгновенно напряглось.
— Эй. Хватит тереть это проклятое пятно. Ты же слышал, да?
— Д-да, слышал. Но что это?
— Раз слышал, так шевелись! Открывай все краны в этом доме, в соседнем, наверху — везде, куда дотянешься! Я уже приготовил тазы и вёдра, так что давай!
Роун тут же вскочил и бросился исполнять.
Неважно, что уборка успокаивала его мысли. Он точно знал, что приказ этого мужчины — это то, чего требовало выживание.
***
Юноша был тихим, но проворным. Его шагов почти не было слышно, но в одно мгновение со всех сторон донёсся звук льющейся из кранов воды. Вскоре хлопнула входная дверь, и шаги удалились — он, должно быть, пошёл открывать краны в соседней квартире.
Почувствовав облегчение от его сговорчивости, Ён Иль выдохнул. Если бы юноша замешкался, хотя бы на миг насторожившись, количество воды, которое они могли бы набрать, резко бы сократилось. То, что по радио называли «временной» подачей, на деле было скорее «кратковременной». Официально говорилось, что она продлится час, но в реальности воду часто отключали уже через тридцать минут, а если не повезёт — то и через десять.
Система водоснабжения, благодаря относительно целым трубам и инфраструктуре, восстанавливалась одной из первых. Но она всё ещё не была полностью функциональна. Рабочих не хватало, а для работы очистных сооружений и насосов требовалось электричество, которого было в обрез. Вдобавок ко всему, всегда существовал риск заражения. Говорили, что кипячения достаточно, но даже так вода не была полностью безопасной.
И всё же правительство отчаянно пыталось восстановить подачу воды из-за жары и гигиены. Погода стояла изнуряющая, температура воздуха не опускалась ниже температуры тела, а без электричества ни кондиционеры, ни даже вентиляторы толком не работали. Без хотя бы прохладной воды люди повсюду падали замертво от теплового удара.
А без мытья начали бы распространяться болезни. Едва справившись с зомби-чумой, было бы катастрофой допустить новую эпидемию. По слухам, правительство форсировало восстановление водной инфраструктуры, несмотря на колоссальные трудности. Правда это или нет, Ён Иль не знал.
«Я слышал, в Сеуле уже стабильная подача…»
Ходили слухи, что в центре столицы вода льётся рекой, но так ли это на самом деле, было неясно. Здесь же подача всё ещё была нестабильной. Всякий раз, когда её давали, нужно было спешить набрать запасы на несколько дней.
«Продуктовые и водные пайки — по понедельникам и пятницам. Газ в городе отключён из-за труб, но поговаривают, скоро начнут раздавать переносные баллоны. Электростанции работают, но до того, как у гражданских появится стабильное электричество, ещё далеко. Сначала должны наладить другую инфраструктуру…»
Ожидая возвращения юноши, Ён Иль отрешённо перебирал в уме прогнозы. Всё ещё было далеко от нормы, но, по крайней мере, это было лучше тех дней, когда он, не в силах найти ни капли воды, молился о дожде. Хоть и несовершенный, мир, казалось, медленно возвращался к порядку. Достаточно, пожалуй, чтобы почувствовать некоторую надежду.
И всё же. Эта странная пустота внутри никуда не делась, заставляя его содрогаться. Пока он сидел с этим чувством, послышались шаги, и дверь спальни распахнулась. Юноша, не вспотевший, с всё тем же пустым лицом, заглянул в комнату.
— Вода то идёт, то пропадает. Это нормально?
— Нормально! Хватит там торчать — иди проверь краны наверху!
— Я уже открыл до четвёртого этажа. На пятом не было ёмкостей, я поискал, а дверь на шестой этаж вообще не открылась…
Он уже так далеко забрался? Это был первый этаж, а лифт давно не работал. Даже в лучшие свои времена Ён Иль никогда не поднимался выше третьего. С его искалеченной ногой каждое движение отзывалось болью, а подъём по лестнице был пыткой. Именно поэтому он и оставался на первом этаже, несмотря на риски.
И всё же, парень был быстрее, чем он ожидал. Может, просто потому, что молодой. Беспричинно надувшись, Ён Иль проворчал в его сторону.
— Если дверь не открывается, оставь её. Просто продолжай набирать, пока напор не начнёт слабеть, потом закрой кран и убери таз. Иногда в конце идёт мутная вода.
— Мутная вода?
— Ржавчина, грязь, что угодно. В общем. И принеси всё сюда. Ванну, свободные миски, всё, что может держать воду. Собери в одном месте.
Это был тяжёлый труд, но необходимый. Мытьё, стирка, даже просто использование туалета расходовало больше воды, чем можно было ожидать. Таскать её потом было бы ещё большей проблемой. А теперь, с ещё одним человеком в доме, потребление только возрастёт.
Юноша бросил на него тусклый взгляд и снова вышел. Вскоре шум бегущей воды стих, сменившись более тяжёлыми шагами — он таскал воду вниз.
«Удобно. Обычно мне приходилось всё это делать самому».
Смешно было думать об этом, будучи связанным, но парень и вправду был на удивление сговорчив. Он не развязывал его, но при этом заботился о бытовых нуждах. Если не считать того, что случилось в первую ночь, он его больше не бил.
Учитывая, как запутаны были их отношения с самого начала, всё происходило странно мирно. Почти нереально.
«Чего, чёрт возьми, он добивается?»
Он думал, что совместная жизнь прояснит ситуацию, но парень становился всё более загадочным. Убирается в комнатах без спроса. Оттирает пятна крови, возможно, принадлежавшей его родителям. Не реагирует, когда тот огрызается в ответ. С живым интересом берётся за ненужные дела и равнодушен к тому, что действительно важно.
Может, он и сам не знал своих приоритетов, предположил Ён Иль. Не похоже, чтобы он до конца принял смерть родителей, но и не смирился с жизнью — просто был странно хваток и активен в вопросах выживания. Это была его природа или побочные эффекты инфекции, исказившие его разум? Если последнее, если со временем к нему вернётся ясность сознания…
«Он всё глубже забирается мне под кожу».
Что будет лучше — если к парню вернутся чувства или если он так и останется с этим пустым лицом? Ён Иль не знал. Это были не праздные размышления, от этого зависела его собственная безопасность. Если парень снова станет жестоким, как в ту первую ночь, он не сможет сопротивляться, будучи связанным.
Но разве он уже не вёл себя как тот, кто ходит на цыпочках, чтобы не разозлить другого? От этой мысли Ён Иль скривился. Тут вернулся парень, на этот раз с бисеринками пота на лбу. Смахнув их рукой, он наклонился, чтобы осмотреть его.
— Я набрал воду. На кухне и в ванной — можете пользоваться, когда нужно. Кстати…
Кстати, что? Пока Ён Иль в недоумении хмурился, парень осмотрел его путы. Он ведь уже поправлял их раньше — так зачем снова? Но ответ пришёл быстро.
— Вы не пытались сбежать.
— А?
— Я боялся, что вы выскользнете из верёвок, пока меня не было. Поэтому и торопился.
Может, это беспокойство и было напрасным. Даже в таком состоянии парень был достаточно опасен. И вообще, что плохого в попытке сбежать? Недоверчиво нахмурившись, Ён Иль застыл, когда парень вдруг начал его развязывать.
— Э-эй?
— Теперь, когда у нас есть вода… вам лучше помыться. Просто облиться холодной водой — уже поможет от жары.
Что?
Парень освободил его ноги, затем запястья, и тут же сорвал с него рубашку. Вздрогнув, Ён Иль попытался вырваться, но парень схватил его за запястье с пустой решимостью, давая понять, что не отпустит.
— Я не сделаю ничего странного. Идёмте.
Не лучше ли было бы, если бы он открыто проявлял свои чувства, пусть даже и жестоко? По крайней мере, тогда была бы хоть какая-то последовательность, какой-то проблеск цели. Вместо этого он двигался как ему вздумается, а в его пустых, безвольных глазах не было и намёка на намерение. Невозможно было угадать, что он задумал.
Спотыкаясь, Ён Иль позволил тащить себя. Верёвки были сняты, но с искалеченной ногой он постоянно спотыкался.
***
Было очевидно, что мужчине не нравилось мыться вместе с Роуном. Роун всего лишь полил его потную спину тёплой водой, а тот вздрогнул, словно от испуга, всё его тело напряглось. Со стороны могло показаться, будто его окатили ледяной водой.
Должно быть, он боялся, что его снова изобьют и изнасилуют, как в первый день. Не то чтобы он выглядел запуганным — скорее, он готовился нанести ответный удар. В первый раз его застали врасплох, но теперь в его глазах блестел умысел, словно он был готов в любую секунду врезать Роуну по челюсти.
Хотя Роун и одолел его тогда с лёгкостью, мужчина был мускулистым. При каждом движении его спины под кожей перекатывались толстые мышцы. Он не мог нормально питаться во время эпидемии, но всё равно выглядел сильным. Роун задумался, насколько внушительнее он, должно быть, был раньше. Даже сейчас его взгляд блуждал по спине и груди мужчины.
Может, до эпидемии у него была физическая работа. Или он ходил в спортзал в качестве хобби. В любом случае, если он внезапно нападёт, будет больно. Роун, возможно, и сможет снова его одолеть, но это будет кровавая победа.
— Я помою вам голову.
— Тогда хотя бы дай мне поливать. Трудно самому и лить, и намыливать, и смывать.
И всё же мужчина был на удивление сговорчив. Пока Роун лил ему на голову шампунь, взбивал его в пену, а затем смывал, он ни разу не сопротивлялся. В той позе, в которой он находился, он мог бы воспользоваться моментом и ударить Роуна в живот, но он этого не сделал.
Похоже, он решил, что побег или драка в этих условиях не принесут ему никакой выгоды. И он был прав. В таком мире жить с кем-то было безопаснее, чем в одиночку.
— Потереть вам спину?
— Ты думаешь, это общественная баня?
— Ну, это же ванная комната, разве нет?..
Мужчина нахмурился, но потом замолчал. Роун воспринял это как согласие и потёр ему спину намыленным полотенцем.
Даже в таком простом деле, как мытьё, присутствие кого-то другого означало, что можно было попросить потереть спину. Люди созданы для того, чтобы жить вместе. Тот факт, что этим кем-то был человек, убивший его родителей… Роун не знал. Он не хотел об этом думать.
Он снова намылил спину мужчины, а затем смыл пену. Мыльная вода стекала в слив, собираясь на плитке желтоватыми лужицами. Подумав, что это всего лишь игра воображения, Роун налил на него ещё мыла.
— Не трать воду.
— Если летом нормально не мыться, появится потница.
— Если вода кончится, будет хуже, чем… неважно. Она и пить-то не годится, так что уж лучше так использовать.
Он ворчал, но в конце концов неохотно кивнул. Роун продолжал двигать руками. Они оба молчали, и в ванной был слышен только плеск воды.
Мыть кого-то другого было монотонно, скучно. Но Роуну нравилась эта монотонность. Движения без мыслей успокаивали его, словно мутная вода, которая медленно очищается.
Только была одна проблема. Иногда в этой чистой воде появлялось то, чего он не должен был видеть.
Прошлое. Вернее, недавнее.
Звук воды, льющейся по плечам мужчины, всколыхнул воспоминание. Это было не так давно — всего два дня назад, может быть. В тот момент, когда Роун пришёл в себя после лечебного газа.
Первое, что зарегистрировал его разум, — это запах и вкус. Металлический. Вонь была металлической, а привкус во рту — отвратительным. Сначала он подумал, что это снаружи. Что было неудивительно, ведь улицы лежали в руинах, а стены были испачканы засохшей кровью, словно краской.
Но вскоре он понял, что вонь исходила от него самого.
Охваченный жаждой, он ворвался в ближайшее здание в поисках воды. По счастливой случайности, вдоль окна в коридоре стояли вёдра, наполненные водой. Вероятно, кто-то набрал их во время временной подачи. Роун тогда этого не знал. Знал лишь, что поблизости не было хозяина, и это было удачей.
Нужно было пить. В обычных условиях он бы и не подумал об этом, но отчаяние не оставляло выбора. Но когда он наклонился над ведром, то застыл. Поверхность воды блестела в солнечных лучах, пробивавшихся сквозь окно, и отражала его собственное состояние.
Только тогда он понял, что жуёт что-то вроде мяса. Плоть, возможно. Или, что хуже, органы. В любом случае, отвратительно. Засохшая кровь покрывала его лицо, торс, руки. Если бы кто-нибудь его увидел, то указал бы на него пальцем и назвал монстром.
«Что это?»
Кажется, он спросил это у самого себя. Что бы это ни было, единственной мыслью в его голове было то, что ему нужно это смыть. Он должен это смыть. Это был не он. Это был мираж в зеркале, слой плоти, прилипший к оболочке здорового человека.
«Я должен это смыть. Это не я».
Он выплюнул то, что жевал, и торопливо прополоскал рот. Затем он принялся тереть своё покрытое коркой крови лицо, словно пытаясь соскрести её. Жир, кровь и грязь превратили чистую воду в тёмно-красную. От брызг и ряби вода больше не отражала лицо монстра.
«Это не я».
Возможно, в тот момент Роун смыл свой страх. Или, может быть, свою память. Отчаянно отмыв себя, Роун начисто забыл, что видел. Вернее, он решил поверить, что забыл. По-настоящему забыть было невозможно, но всё сводилось к силе воли.
Он решил, что даже слабые следы в его сознании будут проигнорированы. Боль от укуса зомби, рвущего ему горло. Ужас превращения в нечто, уже не являющееся человеком. Прошлое нельзя было изменить, и прошлое не могло вернуться. Если память была единственным доказательством, то похоронить её было мудрейшим выбором.
Вместо этого он решил прислушаться к настоящему. Снаружи громко грохотали колёса. Не грузовик — скорее всего, военная машина или чтото в этом роде, — но Роун, занятый мытьём, её не видел. Вместе с этим донёсся треск радио, объявляющего сегодняшнюю дату и существование лечебного газа.
«Я не знаю».
Передача, казалось, призывала обнаруженных зомби — нет, инфицированных — явиться куда-то для предотвращения рецидива. Роун заставил себя проигнорировать это. Он не знал. Он омыл своё тело и стряхнул память; никаких доказательств не осталось.
Он вылил грязное ведро с водой и использовал второе, чтобы помыться снова. На этот раз он сунул в него свою пропитанную кровью одежду и принялся оттирать торс. Тщательно, не оставляя и следа.
— Эй, эй! Какого чёрта ты делаешь?
— Я вас мою.
— Это не мытьё, ты с меня кожу живьём сдираешь. Ублюдок, ты думаешь, это смешно?
— Я вас мою. То, что к вам прилипло. Замолчите, вы мешаете мне думать.
Мужчина что-то кричал, но Роун почти не обращал внимания. Смыть грязь было гораздо важнее, чем беспокоиться о содранной коже. Это нужно было смыть. Иначе он заболеет. Не только тело, но и разум наполнится микробами и гноем.
Роун силой прижал его к полу и принялся оттирать. Мужчина был на удивление силён и яростно сопротивлялся. Он, должно быть, боялся снова пережить то же унижение. Но в этот раз всё было совсем не так. Он лишь хотел его отмыть. Почему он не верил?
— Чёрт, да ты меня убьёшь! Клянусь, у меня уже кровь идёт! Если хочешь меня помучить, так и скажи!
— Нужно смыть воспоминания. Или хотя бы чувства. Когда отмоешься дочиста, сможешь забыть. А даже если не сможешь, по крайней мере, сможешь притворяться безразличным.
— Что? Что за бред ты несёшь?!
— Не знаю, сколько придётся тереть, но это неважно. Воды много. В конце концов всё смоется.
Роун ровным голосом бормотал, не переставая водить руками. Нет, не совсем ровным — но он убеждал себя в этом. Если он поверит, то сможет оставаться спокойным. Разум следует за верой; стоит только поверить, и ты сможешь играть свою роль.
— Эй! Эй! Какого чёрта ты творишь?!
Мужчина, кажется, осознал странность поведения Роуна. Любой бы осознал, видя, как тот трёт с такой силой, будто собирается содрать кожу.
Но именно после этого мужчина и совершил ошибку. Если бы он нашёл способ успокоить Роуна, возможно, всё обернулось бы иначе. Если бы он осознал, что рассудок юноши изношен куда сильнее, чем его кожа, и отреагировал соответственно, возможно, конфликта удалось бы избежать.
Но он не смог.
— Я смою кровь.
— …Что.
— Кровь. Запах. Всё это. Потому что иначе — это отвратительно.
При этих словах лицо мужчины мгновенно изменилось. Не только у Роуна рассудок был на грани. Кровь. Вонь. Эти слова неизбежно спустили последний курок в его сознании.
— Ублюдок…
Кто-то вырыл яму, чтобы похоронить свои чувства. Но место уже было занято чужими, и необузданные эмоции вырвались наружу. Напряжённое тело мужчины дёрнулось и пришло в движение. Это была не столько засада, сколько контратака или самооборона.
— Я не убийца.
— Тебя нужно отмыть.
— Я сказал, нет! Я никого не убивал! Зомби убивали выживших, но не я!»
— Я отмою тебя. Тогда ты сможешь забыть.
— Я не такой, как ты, ублюдок!
Его голос сорвался на пронзительный, рваный крик, похожий на вопль зверя. Изо всех сил мужчина бросился на Роуна.
Грохот — таз, полный воды, с оглушительным шумом опрокинулся на пол.
***
Сначала преимущество было у Ён Иля. Это было внезапное нападение, и к тому же разница в телосложении была очевидна. Каким бы сильным ни был юноша, его тело было худым, и он был на полголовы ниже Ён Иля. Бросившись на него из сидячего положения, он легко его одолел.
Юношу беспомощно отбросило на скользкий пол. Как только тот упал, Ён Иль, не упуская момента, взобрался на него сверху. Теперь он мог сделать что угодно — душить его, пинать в живот, пока вместо слов его не начнёт рвать. Эта ситуация в корне отличалась от той, когда его конечности были связаны и дрожали.
Конечно, он мог бы просто ударить его в грудь и бежать — это, пожалуй, было бы самым разумным. Но в этот миг Ён Илю не хватило на это самообладания.
— Ублюдок, ничтожество поганое!
Этот щенок издевался над ним, притворяясь, что моет его, а на самом деле — насмехался. Говорил, что от него несёт кровью, что это мерзко. Юноша ни разу открыто не назвал его убийцей, но в голове Ён Иля он уже был не более чем высокомерным, грязным сопляком, смотрящим на него свысока. Будто сам он, бывший зомби, не был запятнан.
— Кх, кха!..
— Ты на меня свысока смотришь? Потому что я убил твоих родителей, решил поиграть со мной? Ах ты, гребаный зомби-щенок? Думаешь, если не помнишь, то ты чист? Что если просто зарыть голову в песок и дрожать, то люди, которых ты убил, не в счёт?
Сев парню на живот, Ён Иль обхватил его горло руками. Каким бы отстранённым тот ни казался, умирать от удушья он всё же не хотел. Его руки заскребли по рукам Ён Иля, в отчаянии пытаясь их оторвать. Но его глаза — его глаза выглядели странно тусклыми, почти пустыми, словно он даже не понимал, что происходит.
И всё же юноша боролся изо всех сил, едва сдерживая сжимающиеся пальцы Ён Иля. Ему удавалось сохранить ровно столько воздуха, чтобы выжить, хотя его и сотрясал непрерывный кашель. Его рот открывался и закрывался, будто пытаясь сказать: «Господин, пожалуйста, прекратите», но Ён Иль ничего не видел.
— Ты, щенок, ничем не лучше! Не только я, все так жили!
— Кха, адж… кх, я!..
— Я никогда не трогал тех, кто мне не угрожал! Это неправильно? То, что я убил твоих родителей, потому что они взбесились — это было так неправильно? Ты что, не чуешь, как от меня несёт кровью, а?!
Этот щенок явно держал его в плену, лишь чтобы помучить. Чтобы затравить человека, убившего его родителей, чтобы досаждать и мучить, и всё это — под видом показушной заботы, таская вёдра с водой или время от времени его кормя. Говорил, это не месть — да как в это можно поверить? Языком молоть — не мешки ворочать.
Может, он просто хотел почувствовать это жалкое превосходство. Считать себя добродетельным, потому что он кормил и оставил в живых даже убийцу своих родителей. Утверждать, что какие бы преступления он ни совершил, будучи зомби, это на самом деле не в счёт, что это был не он. Что он чист, а Ён Иль — грязен.
Ён Иль прокручивал эту историю в собственной голове, уже не имея ни капли разума. Раздражённый упрямым сопротивлением юноши, он попытался со всей силы ударить его головой об пол. Может, если он его убьёт, наконец-то наступит покой.
Причин было более чем достаточно. Родители этого щенка убили жену Ён Иля. Ну и что, что это не его вина? Ну и что, что коллективная вина несправедлива? К чёрту всё это. Месть не вернёт мёртвых, но и горе не утихнет. Словно огонь, что пожирает целую гору, оно не успокоится, пока не сожжёт всё дотла. Кто-то должен был нести это пламя. Кто-то. Пусть даже этот щенок.
— Кх, хрргх!»
Ён Иль ещё раз ударил юношу головой об пол. Он вложил в удар всю свою силу, но тот оказался не таким эффективным, как он надеялся. Сопротивление было слишком сильным, и затылок лишь легко коснулся пола. Звука почти не было. В худшем случае, останется шишка.
— Ублюдок. Жить хочешь? После того, как все остальные умерли, думаешь, ты можешь жить!..
Тяжело дыша, Ён Иль снова сжал горло юноши. Но тот всё ещё был силён, всё ещё отказывался сдаваться, всё ещё отчаянно отрывал руки Ён Иля. Это извивающееся тело вызывало у него отвращение, до тошноты. Эгоистичный пульс того, кто хотел жить, когда вся его семья погибла, этот стук сердца, как у настоящего человека, хотя он и был когда-то зомби — всё это вызывало у него отвращение.
А ещё — это тепло. Тепло его тела.
Вспомнив, Ён Иль осознал, что чувствовал это и днём ранее. Только тогда их роли были противоположными.
— Точно. Если я убийца, то ты насильник, щенок ты поганый. Ты хоть понимаешь это?
Да, Ён Иль нашёл ещё одну причину, чтобы убить его. Этот щенок избил его, раздел и надругался над ним в самый первый день их знакомства. Тепло, что просачивалось сквозь его рваную одежду, вернуло воспоминания. Разве это не достаточная причина, чтобы убить его? Нет, разве не было бы лучше его убить?
«Я убью его. Он меня изнасиловал, так что его можно убить».
Ведь тот поступок и так был наполовину насилием. Воспоминания о нём приносили лишь боль. Вспоминать об этом было самоистязанием. Единственный способ вынести это — это рассматривать всё как насилие, как месть.
Но от обычного насилия его отличало это несомненное тепло тела. Доказательство того, что он жив.
«Я убью его. Пока это тело не остынет».
Ён Иль убил много зомби, но редко когда чувствовал их тепло. Если ты подходил достаточно близко, чтобы почувствовать тепло тела зомби, шансов выжить почти не было. Стоило им тебя схватить, укусить или поцарапать — и ты тут же заражался. С ними нужно было сражаться на расстоянии.
Но когда над ним надругались, и снова сейчас, Ён Иль чувствовал тепло тела юноши. Названия — «заражённый», «зомби» — ничего не значили перед этим. Сердце парня стучало, как его собственное, его пульс трепетал, когда его душили, его лёгкие хватали воздух, его тело было тёплым, живым.
Это тепло, этот пульс вызывали в нём не боль, не отвращение, а отторжение, омерзение.
— Сдохни, ублюдок! Просто сдохни уже!
Он убил родителей этого парня. Убить и их сына — не такой уж и большой шаг. Если он убьёт его, не останется никаких доказательств того, что он совершил убийство. Конечно, память останется. Конечно, это будет преследовать его в кошмарах. Ну и что? До тех пор, пока никто не будет ковырять эту рану, пока на пепелище его сердца не бросят новую искру. До тех пор, пока само существование этого щенка не будет напоминать ему о том, что даже убитые им зомби были людьми с тёплыми телами.
Этого будет достаточно. Более чем достаточно — он пытался в это верить.
— Не делай этого, дорогой! Что бы ни случилось, не нужно убивать!!
Хватка Ён Иля ослабла. Никчёмное, мелкое воспоминание пронзило его разум, словно вспышка света. Воспоминание, которое он всегда пытался забыть, но так и не смог. Воспоминание, которое теперь было лишь обузой.
Юноша воспользовался моментом. Изо всех сил он оттолкнул Ён Иля Проведя больше суток связанным, тот совсем выбился из сил. Стоило ему на миг потерять равновесие, как силы его оставили.
— Кх..!
Ён Иль рухнул на копчик и отлетел назад. Юноша, шатаясь, поднялся на ноги, каким-то образом удержав равновесие даже на скользком полу, и бросился к нему. На мгновение Ён Илю показалось, что, возможно, умрёт именно он. Мысль промелькнула, и он, сам того не желая, крепко зажмурился.
Но.
— Простите.
— …
— Я… я не знаю, что на меня нашло. Простите Мне правда очень жаль…
Нежное тепло окутало лицо Ён Иля. Это внезапное, до странности деликатное объятие душило, было невыносимее любых побоев.
***
Какое-то время мужчина дёргался и стонал, но вскоре затих.
К счастью, его воля иссякла раньше, чем силы Роуна. Он больше не сопротивлялся. Всё ещё оставался слабый след сопротивления, слабая попытка выскользнуть из объятий Роуна, но это было в лучшем случае полумерой.
— Простите.
Каждый раз, когда мужчина дёргался, Роун крепче сжимал его в объятиях и извинялся. И каждый раз беспокойное тепло в его руках немного успокаивалось. Было ясно, что он стал куда более податливым, чем раньше.
— Прости. Мне не стоило говорить те странные вещи.
Роун снова прошептал, в который раз повторяя одни и те же слова. Он должен был признать — с самого начала это была его вина. Они просто мылись, как вдруг он ни с того ни с сего начал нести какой-то бред. Любой бы счёл это ошибкой Роуна. Он и сам не мог объяснить, почему вообще заговорил об этом.
И всё же, факт оставался фактом: мужчина отреагировал слишком остро и чуть не убил его. И, кажется, мужчина это тоже понимал.
— Эй, отпусти уже.
— …
— Я сказал, прости. Знаю, я тоже поступил неправильно… Я извинюсь за то, что душил тебя, так что отпусти. Жарко, чёрт возьми.
Его едва слышное, как комариный писк, бормотание щекотало ухо Роуна. Честно говоря, он не очень-то хотел отпускать. Он всё ещё не мог до конца доверять этому человеку. Кто знает, может, эти извинения — не более чем уловка, и в тот миг, как он освободится, он снова вцепится ему в горло.
Нет, это была неправда. Роун не мог утверждать, что не доверяет ему. Если бы мужчина и вправду собирался его убить, он бы не ослабил хватку ранее. На самом деле Роуну нравилось его обнимать. Ощущение влажной от пота кожи на своей, едва заметная дрожь, пробегавшая по телу мужчины при каждом его вздрагивании — ему это нравилось.
Если бы он мог, он бы остался так подольше. Он не понимал этого порыва — нет, он не хотел его понимать…
— Отпусти, чёрт возьми. Хватит дурачиться.
— Я не дурачусь.
Его мысли едва не унеслись куда-то в странную сторону. Почувствовав лёгкое смущение, Роун неохотно отпустил его. Извинения мужчины, в конце концов, не были совсем уж пустыми словами; он с глухим стуком рухнул на пол и посмотрел на Роуна снизу вверх.
— Тебе полегчало?
— Да, немного… Но разве это не я должен спрашивать? Вся эта заваруха началась из-за того, что ты потерял голову и понёс какую-то чушь. Сам-то в норму пришёл?
— А? Ну, я…
— Непохоже.
Пробормотав это, мужчина окинул Роуна взглядом, каким врач осматривает пациента. Это было неловко, но не совсем неверно. Быстрый взгляд на плечо показал, что место, которое Роун слишком усердно тёр тряпкой, всё ещё было красным и воспалённым. Спина или поясница, вероятно, были в ещё худшем состоянии.
Роун понял, что мужчина совершенно неправильно истолковал его слова. Хотя, по правде говоря, это и не было недоразумением. Если кто-то говорит «нужно смыть с тебя грязь», до крови растирая тебе плечи, конечно, ты воспримешь это так, будто тебя назвали грязным. А поскольку этот мужчина и так чувствовал себя виноватым перед Роуном, было вполне естественно, что он воспринял это ещё более болезненно.
Отмыться — значит всё стереть Сама по себе мысль, может, и здравая, но Роун всё равно не понимал, зачем сказал это мужчине. Достаточно было бы молча повторять это про себя, чтобы успокоиться, — так зачем он вцепился в этого человека и попытался навязать ему свою правду?
Мыть нужно было не этого мужчину — мыть нужно было самого Роуна. Это не значило, что тот был чище. Он убил родителей Роуна и, хоть и не говорил об этом, наверняка убил и многих других. Никто не мог прожить восемь месяцев в том аду, не замарав рук в крови.
Но этот мужчина, казалось, нёс свою ношу иначе. Точнее…
«Он просто не забывает? Он взваливает это на свои плечи и страдает».
Раны, вырезанные на их сердцах, может, и были одинаковы, но то, как они их несли, — очень разнилось. Роун выбрал забыть то, что мог совершить. Поскольку природа вируса «Морфей» не оставила ему воспоминаний о тех деяниях, забвение и игнорирование были для него лучшим решением.
***
Из ванной доносился плеск воды. Судя по звукам, юноша не сдирал с себя кожу мочалкой так, как только что делал это с ним. Это принесло облегчение.
«Так он ценит собственную шкуру? Или, может, просто в себя пришёл…»
Ён Иль с силой прижимал полотенце к ноющим боку и плечу, не сводя глаз с двери ванной. Он сказал себе, что это для того, чтобы быть начеку. Он не хотел быть с этим юношей, но и оставлять его одного тоже не хотел. Если его не контролировать, он мог снова сорваться во что-то странное и непредсказуемое.
Конечно, быть с ним означало подвергаться внезапным нападениям или слушать непостижимый бред. Но теперь, когда Ён Иль немного успокоился, он понял, что юноша, скорее всего, был просто ошеломлён каким-то дурным воспоминанием, пока мыл его, — он паниковал, а не намеренно пытался превратить его жизнь в ад. Не из злого умысла, а потому что его разум уже был сломлен.
Да и кто бы не сошёл с ума? Были ли это побочные эффекты зомби-болезни или травма от столкновения с событиями, слишком шокирующими, чтобы их принять, — любой, кто пережил эту катастрофу, был бы безумцем, не повредившись в уме.
Что бы ни случилось, одно было ясно: спокойная, безразличная маска была лишь прикрытием. Под ней таилось безумие, которое сам юноша хотел забыть. В этом-то и была опасность — он даже не знал, что сломлен. Ранее его ярость выплеснулась наружу, на Ён Иля, но, оставшись один, она с такой же лёгкостью могла обратиться внутрь, на него самого. Может, сейчас он и был спокоен после шока от удушения, но всё же…
Именно поэтому Ён Иль не мог заставить себя убежать. Теперь, когда его конечности были свободны, он мог сбежать в любой момент, если бы действительно захотел.
«Будто у меня своих проблем мало… и всё же я не хочу его оставлять».
Любой бы назвал это ненужным самопожертвованием. После того как его избили и изнасиловали прошлой ночью, он что, не усвоил урок? С самого начала они были врагами, их характеры сталкивались на каждом шагу — так зачем оставаться?
И всё же ноги не шли. За вчерашнее насилие он, можно сказать, уже отплатил, едва не задушив юношу до смерти. И самое главное…
«Он не задушил меня».
В тот миг, когда он дрогнул и не смог довести дело до конца, ответь юноша ударом, и Ён Иль был бы беззащитен. Из схватки днём ранее он знал, что в чистой силе парень ему не уступал. Стоит ему оказаться в невыгодном положении, и вернуть преимущество будет почти невозможно. И в отличие от Ён Иля, у юноши не было причин колебаться перед убийством. Прижми он его тогда к полу и начни душить, и жалкая жизнь Ён Иля на этом бы и закончилась.
«Может… может, я этого и хотел?»
Если бы юноша задушил его до смерти. Если бы ему удалось то, что у самого Ён Иля не получалось бесчисленное количество раз… возможно, Ён Иля закрыл бы глаза со странным облегчением, убеждая себя, что наконец-то заплатил за свои убийства. Он придал бы своей смерти смысл, ни на секунду не задумавшись о чувствах юноши.
Но вместо того, чтобы убить его, парень обнял его. Словно говоря: в освобождении нет смысла, просто дай мне тепло. Словно говоря: мне плевать на долги прошлого, которое никто из нас не может изменить, — просто не пытайся меня убить, просто останься здесь.
Он не знал истинных чувств парня. Даже если бы он спросил, тот наверняка бы ответил, что не знает. Но одно было ясно: если он сейчас оставит его, это навсегда останется грузом на совести Ён Иля.
«Этот щенок сам заварил всю эту кашу, но… может, если бы у него осталась семья, всё было бы не так. Если бы его родители были живы и встретили его, когда он вернулся домой, если бы они могли обнять его вместо меня…»
Его и так со всех сторон давил груз вины; он не мог позволить себе добавить к этому ещё и малейшую тревогу. Условия всё ещё были суровыми. Лучше прятаться вместе где-нибудь в безопасности, чем бродить в одиночку.
По крайней мере, пока он не сможет стряхнуть с себя эту удушающую вину. Так он сказал себе, закончив вытираться. Нижнее бельё и штаны он, как всегда, одолжил из вещей, найденных в доме. Они были маловаты, но ткань тянулась достаточно, чтобы их можно было носить.
«Чёрт, как щиплет… Кровит, да?»
Со штанами было ещё терпимо, но проблемы начались с рубашкой. Стоило ткани коснуться спины, как её пронзила такая острая боль, что он не мог вытерпеть.
Когда он снял её, чтобы проверить, крови, к счастью, не было, но кожа горела так, что он понял — нужно обработать.
«У этого пацана горло тоже, должно быть, всё в синяках или ссадинах… Надо поискать какие-нибудь лекарства».
Ён Иль вспомнил, что где-то в доме была аптечка. Ничего особенного — бинты, дезинфицирующее средство, обезболивающие, мази. Как и большинство его припасов, она имела свойство исчезать в тот самый момент, когда была нужна, хотя, казалось, вечно валялась без дела, когда в ней не было необходимости.
И всё же, иметь лекарства было лучше, чем не иметь их вовсе. Он начал обыскивать дом. Он был уверен, что аптечки нет ни в гостиной, ни в спальне, значит, она должна быть в одной из других комнат. Обычно он пользовался только хозяйской спальней и гостиной; комната у входа и та, что возле кухни, служили кладовками. Вероятно, она в одной из них. Он проверил комнату у входа, но там была только сломанная техника и старая одежда.
Может, он положил важные вещи в комнату со стороны кухни? Хромая, он направился туда. Едва он дотянулся до двери, как его осенила мысль.
«Постой… а может, это комната того парня?»
Идея так прочно засела в его голове, что он вдруг не решился её открыть. У одной из стен стоял стеллаж с мужской одеждой. Размеры были меньше, а фасон — явно молодёжный. Ён Илю и в голову не приходило их надеть.
— У вас дело в моей комнате?
Дверь ванной скрипнула, и из неё, свежевымытый, вышел парень, с безразличным видом глядя на него. На его шее виднелись синяки и царапины — следы, которые оставил сам Ён Иль.
«Он не сбежал», — со странным, будто удивлённым, видом подумал парень. С развязанными конечностями не было бы ничего удивительного, если бы тот сбежал.
Его взгляд скользнул по голой спине Ён Иля и по плохо сидящим штанам, которые тот натянул, затем он слегка наклонил голову, выглядя озадаченным.
— Вы надели мои штаны.
— С-с чего бы им быть твоими? Я взял их в хозяйской спальне.
— В нашем доме мы хранили всю летнюю одежду, которую не носили, в шкафу в хозяйской спальне. На мне они были немного свободны, а на вас выглядят маловатыми.
Внезапно почувствовав себя вором, пойманным с поличным на краже чужой одежды, Ён Иль смутился. Тренировочные штаны, плотно облегавшие его бёдра и достаточно короткие, чтобы оголять лодыжки, при ближайшем рассмотрении были едва ли того фасона, который стал бы носить мужчина средних лет. И, как сказал юноша, они определённо были малы. Неудивительно, что в них было неудобно — дело в размере.
Может, ему стоит немедленно их снять и переодеться во что-то другое? Но с другой стороны, какую бы одежду он ни надел в этом доме, она всё равно будет чужой. Ему в любом случае не избежать роли вора. И всё же юноша, похоже, не собирался его ругать за то, что он их надел. Он лишь пожал плечами.
— Мне бы тоже лучше взять одежду из спальни. Но какое у вас было дело в моей комнате?
— Да нет, я просто подумал, что оставил там аптечку… Иди переоденься и возвращайся через минуту. Я намажу мазью твою пораненную шею. А заодно и ты мне спину намажешь.
Только увидев, как юноша вошёл в хозяйскую спальню, Ён Иль поспешил в комнату со стороны кухни. Баррикады всё ещё были на месте, оставляя пространство в темноте, но там витали следы той обычной жизни, которой когда-то, должно быть, жил юноша. Он со смешанными чувствами огляделся, прежде чем встряхнуться и начать поиски аптечки.
***
Роун открыл ящики шкафа и порылся в старой летней одежде. Рубашки, которые он часто носил в прошлом году, нигде не было, так что в итоге ему пришлось довольствоваться растянутой футболкой и тренировочными штанами с ослабленной резинкой.
Он предположил, что исчезновение его обычной одежды было, вероятно, делом рук этого мужчины. Роун вспомнил, как неловко тот выглядел в его штанах. Они облегали его так плотно, что были видны очертания мышц бедра и даже то, что находилось между ног.
На первый взгляд это выглядело несколько нелепо, но чем дольше он смотрел, тем сильнее внизу живота разгоралось лёгкое покалывание. Он смутно помнил ощущение, когда он касался и раздвигал это место. Он помнил и то, как судорожно дёргалось тело мужчины в ответ. Даже сам Роун считал это отвратительным — тем, чего никогда не должно было случиться, потому что если бы не это…
…Нет, он не хотел больше об этом думать. Роун содрогнулся и быстро натянул футболку и тренировочные штаны.
Футболка, которую он редко носил, неприятно царапнула кожу, когда он просовывал голову. Шея горела и щипала, заставляя его морщиться. Теперь он понял, что имел в виду мужчина, когда говорил, что намажет ему мазью.
Совершенно неожиданно. Он предполагал, что мужчина скорее сбежит, чем прикоснётся к нему, не говоря уже о том, чтобы лечить.
И если подумать, мужчина не убежал даже после того, как его руки и ноги были освобождены. Ещё вчера казалось, что он вот-вот выбежит из дома. Он кипел от негодования, не желая жить вместе, но, оказавшись на свободе, остался рядом. Он бросился на него со смертельным намерением, но, как только его пыл остыл, предложил намазать мазью, проявив удивительную снисходительность.
Было ли это непостоянством, или его натура была слишком мягкой, заставляя его колебаться всякий раз, когда он пытался быть суровым? Роун всё ещё размышлял об этом, когда мужчина вошёл в хозяйскую спальню, неся в правой руке скромную аптечку.
— Эй, вытяни шею. Вся в синяках и ссадинах, выглядит ужасно.
— Может, сначала вам? Вы говорили, что так больно, что даже рубашку надеть не можете…
— Намазать мне спину займёт целую вечность. У тебя быстро, так что давай сначала с тобой разберёмся. Кожа на шее быстро отекает и болит, так что мази нужно много.
С этим грубоватым объяснением мужчина выдавил мазь на кончики пальцев и поднёс к шее Роуна. На мгновение Роун вздрогнул, вспомнив руки, что душили его ранее, но на этот раз прикосновение мужчины было осторожным и нежным. Одной рукой он крепко держал плечо Роуна, а другой аккуратно наносил мазь на посиневшую кожу.
Хоть и нежно, но всё равно было больно. Каждый раз, когда липкие, покрытые мазью пальцы касались его шеи, резкая боль расходилась по коже. И каждый раз, когда Роун дёргался, хватка мужчины на его плече усиливалась, что лишь добавляло дискомфорта и неловкости.
И всё же, то, что его вообще лечили, было уже кое-чем. Роун тихо позволил мужчине ухаживать за ним, наклоняя шею, когда ему говорили. В этот момент его взгляд скользнул на затылок мужчины. Он не собирался смотреть — тот просто был прямо перед ним, и это само собой попало в поле зрения.
У этого человека на шее были шрамы.
Роун бессознательно втянул в себя воздух. Следы, похожие на ожоги от верёвки, пересекали кожу его горла. Это не мог быть зомби. Если бы зомби напал на него, он бы укусил или поцарапал, а не использовал какой-то инструмент.
Может, на него напал кто-то другой, но насколько это было распространено? Роун не мог перестать думать о других возможностях. С какими мыслями жил этот человек, один, в доме убитых им зомби? Что он чувствовал, вспоминая свою жену, чьё тело, вероятно, было похоронено где-то поблизости? Мог ли он вообще это вынести?
— Стой смирно, а? Что за мужик, который столько ноет?
Словно почувствовав блуждающие мысли Роуна, мужчина легонько шлёпнул его по спине. Резкая боль застала его врасплох, мгновенно рассеяв мысли. На самом деле было не больно — скорее, освежающе, — но Роун всё равно преувеличенно вздрогнул.
— Но это больно. Вы меня душили, а теперь говорите, что я ною?
— Эт-то потому, что ты первый начал нести эту свою чушь… И вообще, ну что ты. Если от такого тебе больно, то кто ты тогда? Ребёнок?
Он хотел возразить, но спорить, что он не ребёнок, перед мужчиной, которому на вид было хорошо за сорок, казалось неправильным. К тому времени, как Роун родился, этот мужчина уже, наверное, отслужил в армии или окончил университет.
Он, должно быть, многое пережил. И до эпидемии, и после. Роун сжался, не зная, что сказать, когда мужчина вдруг нахмурился и посмотрел на него. Поизучав его черты на мгновение, мужчина задал внезапный вопрос.
Переводчик и редактор — Rudiment.
http://bllate.org/book/14788/1318841
