Хотя на дворе стояло лето и дни должны были быть длинными, дом в одно мгновение поглотила темнота. Во многом из-за заколоченных окон, но даже с учётом этого ночь, казалось, наступала безжалостно быстро.
По крайней мере, жара спала. Едва удушливый воздух немного рассеялся, Ён Иль укрепил баррикаду в спальне. Она была не чета прочным баррикадам в других комнатах — просто самодельное прикрытие, которое с виду казалось надёжным, но развалилось бы от первого же сильного удара. И всё же это было лучше, чем ничего.
[Говорит штаб по ликвидации последствий стихийных бедствий. Раздача гуманитарной помощи начнётся завтра, приблизительно в 11 часов утра. В этот раз в пайки войдут: питьевая вода, еда, средства гигиены, батарейки, небольшие вентиляторы и переносные баллоны с бутаном.]
Они вдвоём сидели бок о бок в гостиной, внимательно слушая портативный радиоприёмник. Вечерами делать было особо нечего, так что прослушивание передач было их единственным развлечением. К тому же довольно важным, ведь по радио сообщали о раздаче припасов и прочие расписания.
До зомби-эпидемии Роун никогда не слушал радио, не говоря уже о подкастах. Пока он слушал с лёгким любопытством, мужчина, используя маленький фонарик как лампу, что-то записывал в блокнот. Казалось, он записывал детали из передачи, а также планы на завтра и возможные маршруты.
Рассеянно наблюдая за ним, Роун почувствовал себя так, будто они выбрались в поход. Конечно, это была всего лишь гостиная его собственного дома, далекая от походных условий, но она всё же создавала слабую иллюзию отрыва от реальности.
«Вот что он сказал ранее. Что если слушать это, мне станет легче…»
Он вспомнил слова мужчины, когда тот включил радио. Что-то вроде: «Романтической музыки ты тут не услышишь, но если сосредоточиться на чужом голосе, пусть и ненадолго, это успокаивает».
И это было правдой. Слушая ровный, бесхитростный голос диктора, Роун смог хоть ненадолго забыть о тех, кто вломился в квартиру с обвинениями. Он мог полностью сосредоточиться на насущной задаче выживания.
[Батарейки будут выдаваться по восемь штук на человека, маленькие вентиляторы — по одному, а баллоны с бутаном — коробками по двадцать четыре штуки. Обращаем ваше внимание, что хранение баллонов с бутаном под прямыми солнечными лучами или в условиях высоких температур в течение длительного времени несёт риск возгорания или взрыва…]
Батарейки и вентиляторы, хм. Роун склонил голову набок, гадая, действительно ли они помогут справиться с этим удушающим зноем. Впрочем, в такие времена и это было лучше, чем ничего. Уж точно лучше, чем обмахиваться до боли в руке. К тому же…
— Батарейки — вот это действительно ценная вещь в этот раз.
— А не вентиляторы?
— Вентиляторы — это так, ерунда. Приятно, конечно, но против такой жары они мало помогут. А вот батарейки — их можно использовать для самых разных вещей. Этот приёмник, что мы слушаем, работает от батареек. Люди за них драться будут, вот увидишь.
Он был прав. В мире, где больше не было электричества, не было ничего важнее батареек. Завтра, чтобы заполучить несколько лишних, люди, возможно, будут яростно торговаться и заключать сделки.
— Батарейками ведь и торговать можно. На них можно выменять больше еды или средств гигиены. Некоторые психи даже меняют их на выпивку или сигареты.
— Выпивку и сигареты? В такое-то время?
— Ты удивишься, как трудно подавить человеческие желания. А бутан… ну, он необходим. В наши дни нужно кипятить воду и стерилизовать посуду, иначе подхватишь всякую заразу. Но как только это добро попадёт в оборот, байкерские банды с ума по нему сойдут. Конечно, на этом можно нажиться, но всё равно как-то не по себе…
Байкерские банды. Эта внезапная тема словно окатила мысли Роуна холодной водой. Мужчина, казалось, и сам понял, что неудачно выразился, и с неловким видом замолчал.
Но радиоприёмник, не обращая внимания на настроение, вылил на них ещё один ушат холодной воды. Когда полезные новости закончились, диктор перешёл к зачитыванию правительственных рекомендаций, которые звучали бессмысленно.
[Это наше последнее объявление. По всей стране продолжаются нападения на инфицированных вирусом «Морфей-32». Однако напоминаем, что инфицированные полностью излечимы, а прямая конфронтация с ними сопряжена с риском заражения и получения тяжёлых травм.]
«Не нападать на инфицированных?» — Роун поймал себя на мысли, что всё должно быть наоборот. Несмотря на то, что он и сам когда-то был заражён, в его мыслях прокрались предубеждения.
Неужели это байкерские банды устраивали нападения? А спрос на бутан был потому, что они хотели делать из него взрывчатку для убийства зомби?
[Инфицированные — это люди. До заражения и даже после. Мы просим вашего содействия, чтобы инфицированные могли безопасно подвергнуться воздействию лечебного газа без ненужных конфликтов.]
Сколько из тех, кто слушал это радио, на самом деле верили этим словам? Сколько из них могли по-прежнему видеть в тех, кто убил их семьи и друзей, «людей»? И даже среди тех, кто никого не потерял, сколько уже убивали «зомби» под предлогом выживания?
— Эй.
Роун вздрогнул. Мужчина перестал писать в блокноте и смотрел прямо на него. Радио тоже замолчало, перестав изливать мрачные новости. Вопреки словам мужчины о том, что романтической музыки здесь не услышишь, в эфире зазвучала нежная классическая мелодия.
— Не думай сейчас слишком много.
— …
— Это же твой конёк. Размышления всё равно не помогут, так что не забивай себе голову странными мыслями и не накручивай себя.
Роун заставил себя кивнуть. Мужчина, казалось, на мгновение задумался, а затем, словно его мысли наконец встали на свои места, обратился к Роуну.
— В общем, пока меня не будет, тебе нужно будет хорошо спрятаться.
— К чему это вы вдруг?
— Что значит «вдруг»? Это важно. Ты же слышал радио, да? Припасы будут раздавать завтра в одиннадцать. Мне нужно будет выйти, чтобы их получить. Само собой, если выйдешь ты, эти байкеры-ублюдки могут тебя заметить, так что я должен идти один. Конечно, если мы пойдём вдвоём, то сможем получить больше припасов, но мы не можем так рисковать.
Да, такова была ситуация Роун с неохотой кивнул. Байкерам тоже нужны припасы, так что они могут столкнуться с ними на пункте раздачи. Даже если им повезёт и они не встретятся там, это всё равно будет опасно. Кто-нибудь из очереди может запомнить лицо Роуна и позже рассказать байкерам, что будет катастрофой.
— Мне ведь не обязательно прятаться на первом этаже, да? Когда я ходил за водой, то видел, что двери на втором этаже и выше тоже открыты.
— Я как раз собирался это сказать. Если я уйду из дома, они могут воспользоваться случаем и вломиться. Если еду разграбят — что ж, тут ничего не поделаешь. Но тебя найти не должны. Так что выбери любое место наверху, заберись туда и сиди как можно тише. Когда я вернусь, тогда и выходи.
Слова о том, что разграбление еды — неизбежность, оставили у Роуна горький осадок, но он всё равно кивнул. На данный момент это действительно был самый безопасный план. В конце концов, эти люди сосредоточат свои поиски на первом этаже, где был дом Роуна, так что верхние этажи, скорее всего, будут проверять не так тщательно. Это было наполовину принятием желаемого за действительное, но всё же.
— …Хорошо.
Роун кивнул, встретившись взглядом с мужчиной. И всё же что-то его беспокоило. Будет ли достаточно просто прятаться? Правильно ли это — продолжать жить, отворачиваясь от всего, не заплатив за свои грехи?
Но.
Он всё ещё хотел жить. Даже если ценой этого будет забвение чего-то драгоценного. Всякий раз, когда он смотрел в угольно-чёрные глаза этого мужчины, в его сознании укоренялась странная уверенность.
***
— Но, Сон Хён, ты правда уверен, что это тот самый дом? Я и раньше слышал. Говорили, что там живёт только какой-то хромой старик.
— Адрес точный. В наши дни люди селятся где попало, так что тут ничего не поделаешь. В дома на первом этаже особенно легко вломиться.
— Ну, это правда. Место, где мы живём, тоже изначально не наше. Если ты уверен в адресе, тогда ладно…
Было уже около полуночи, когда Пэк Сон Хён наконец вернулся на базу со своими спутниками. В отличие от окрестных магазинов, погружённых во тьму из-за отключения электричества, на базе было относительно светло. «Светло», впрочем, означало лишь одну-две слабо мерцающие светодиодные лампы, но и это было лучше, чем ничего.
Он порылся в кармане и вытащил удостоверение личности. В свете лампы на лицевой стороне карточки виднелось имя «Ли Чон Вон».
— Это точно тот дом. Младший брат был ещё не в том возрасте, чтобы жить самостоятельно, так что он всё ещё жил в родительском доме — это я ещё от старшего брата слышал, когда тот был жив.
Старший брат Ли Роуна, Ли Чон Вон, который был на двенадцать лет его старше, устроился на работу в компанию и съехал несколько лет назад. И всё же старый семейный адрес всё ещё можно было отследить. На обратной стороне удостоверения личности хранилась история смены адресов, так что, если внимательно проверить, узнать, где находится родительский дом, было легко.
— Лишний рот в том доме — это, конечно, досадно… но сейчас это не серьёзная проблема. Если мы продолжим прочёсывать тот район, то в конце концов найдём Ли Роуна. Как только его накроет лечебным газом и он придёт в себя, он, скорее всего, попытается вернуться домой.
Его спутники молча кивнули. Ни один из них не решился покончить с Роуном, пока тот был ещё зомби. Этим ненадёжным байкерам не удалось убить даже одного-единственного зомби по имени Ли Роун, вместо этого они потеряли шестерых своих.
Их целью был Роун после лечебного газа — когда он лишится сверхчеловеческой силы зомби и станет не более чем обычным человеком. Мысль о том, что убивать здорового человека — это аморально, никому из них и в голову не приходила.
И всё же один из группы, выглядя обеспокоенным, подал голос. Несмотря на его крупное, грубое телосложение, голос его был на удивление робким.
— Но он и правда попытается вернуться домой?
— Что?
— Ты сам сказал. Этот щенок убил собственного брата. И даже не после того, как стал зомби, а ещё будучи человеком.
— …
— Будь я на его месте, я бы из-за страха никогда туда не вернулся. Что вообще можно сказать родителям?
На мгновение Пэк Сон Хён замялся. Его спутники издевательски хмыкнули, насмехаясь, что он ведёт себя как какой-то маменькин сынок, но на лице Сон Хёна вместо смеха отразилась странная тоска. Он заставил себя улыбнуться, ровно настолько, чтобы не вызвать подозрений, и ответил.
— Думаешь, он не вернётся домой только потому, что боится родительского нагоняя? Как бы то ни было, этот район — самое вероятное место. Так что я бы хотел, чтобы мы пока продолжили поиски здесь.
Остальные согласно кивнули и разошлись. Кто-то отправился спать, другие же снова сели на мотоциклы, чтобы охотиться на зомби. Сон Хён не сделал ни того, ни другого. Он подавил тяжёлый вздох и уставился на фотографию на лицевой стороне удостоверения личности.
Его возлюбленный, чья жизнь так бессмысленно оборвалась, убитый собственным младшим братом. Последняя фотография этого дорогого человека Сон Хён бережно убрал удостоверение обратно в карман и издал долгий, усталый вздох
***
Третий день, рассвет.
Не знаю, как после этого прошло время. Тьма становилась всё плотнее, а само время — таким лёгким и невесомым, что его существование было почти неощутимым. Хоть я и просто сидел, переводя дух, полночь пролетела в мгновение ока, и наступил следующий день. Из портативного радиоприёмника доносилась мелодия, возвещавшая о новом часе, и Ён Иль рассеянно её слушал.
Юноша заснул рано. Это был не сон, а инстинктивная попытка укрыться — он лежал, сжавшись в тугой комок, словно в позе эмбриона. Выглядело это ужасно неудобно, но он даже не шелохнулся. Словно он верил, что, шевельнись он хоть кончиком пальца, кто-то, наблюдающий с небес, тут же его заметит, схватит за шкирку и потребует искупления за забытые грехи.
Хоть он и не был таким уж хрупким, вид его сгорбленной спины, спящего, свернувшись, как креветка, казался каким-то беззащитным. Приглядевшись, можно было заметить, что и на его спящем лице лежали тяжёлые следы усталости. Обычно он носил пустое, бесстрастное выражение, притворяясь, что ничего не знает, но в беззащитном состоянии сна его истинные чувства, казалось, просачивались наружу.
Ён Иль завидовал ему. Если бы только он тоже мог провалиться в сон и отпустить все мысли — как бы это было чудесно. Он не мог надеяться на покой в душе, но даже короткое бегство от реальности было бы благом.
В его голове был клубок из тысячи узлов. Не то чтобы он думал о чём-то особенно конструктивном. План на сегодня был прост. Как и всегда, Ён Иль пойдёт за припасами, а Роун хорошо спрячется где-нибудь наверху, ожидая, пока байкеры уедут. Если их обнаружат, они как-нибудь попытаются сбежать и добраться до пункта раздачи еды. Если повезёт, чиновники там хотя бы сделают вид, что пытаются предотвратить насилие.
«Бардак, вот что это такое».
Это была грубая пародия на план, но всё же — лучшее, что у них было. Подобные планы никогда не срабатывали, как бы тщательно их ни продумывали. Если всё сложится удачно — это везение, но рассчитывать на это никогда не следовало. Таков был образ мыслей, необходимый в этом мире после зомби-апокалипсиса.
Когда что-то шло не так или происходило нечто непредвиденное, лучшим решением всегда было составить новый план с нуля — чтобы снизить стресс, чтобы сохранить остатки душевного здоровья. Даже разум, уже измотанный и исцарапанный, приходилось защищать отчаянными, многократными усилиями. И всё же…
«Может, лучше иметь нелепый план, чем никакого».
По крайней мере, тогда на душе не было бы так беспокойно. «Чего я вообще хочу?» — этот вопрос, одновременно очевидный и сбивающий с толку, никак не выходил из головы Ён-иля.
«Это абсурд. Я тут с важным видом говорю этому пацану не забивать себе голову, а сам…»
Он спрячет Ли Роуна. Конечно, он и за миллион лет не смог бы сказать, что у них хорошие отношения. Но выдать юношу на расправу тому громиле, что приходил раньше, — на это он пойти не мог. Он и не собирался отрицать эту истину, но всё равно на сердце было неспокойно.
«Нет причин для беспокойства».
Это был не внезапный страх. Он уже прошёл через бесчисленные поля хаоса. Не могли же его напугать какие-то байкеры. Конечно, в драке он бы очевидно проиграл, но нервы Ён Иль давно притупились настолько, что он уже не дрожал от ужаса при мысли о том, что его поймают и убьют.
К тому же, он много раз об этом думал: выдать парня сейчас означало бы признать право на месть. Возмездие за то, что было вне воли Роуна, за нечто неизбежное.
А в тот миг, как ты это признаешь, в этом мире не останется ни одной души, которая могла бы заявить, что живёт с чистой совестью. Заражённый или нет, любой, кто пережил зомби-кризис, наверняка совершал грехи, делал то, от чего хотел бы отречься. Если нет, то он либо был нелепо удачлив, либо свалил грехи, которые должен был нести сам, на кого-то другого.
Так что не было ни сожалений, ни колебаний. Было бы ложью сказать, что он полностью избавился от несправедливой злости и горечи, которые чувствовал к этому юноше, но, по крайней мере, разум Ён Иля пришёл к выводу, что спрятать его — правильный выбор. Но всё же…
Почему же он тогда продолжал колебаться? Почему его шаги казались тяжёлыми, словно он свернул не на ту дорогу? Он не мог этого понять, и с этой мыслью Ён Иль заставил себя закрыть глаза. Чтобы утром пойти за припасами, у него не было иного выбора, кроме как лечь спать пораньше.
Верёвки были сняты, так что теперь он мог вытянуть руки и ноги, чтобы лечь, но Ён Иль всё равно не мог нормально уснуть, проваливаясь то в поверхностный сон, то в кошмары.
«Хаюн, пока мамы с папой нет, ты прячься здесь. Хорошо?»
Это было в том январе. В зимний день, когда снег укрывал город, и всё вокруг промёрзло насквозь. В тот день он оставил ребёнка с их группой и отправился на поиски горючего.
Сейчас воздух был удушающе жарким, но тогда мир сковывал лютый холод. Уже несколько лет, всякий раз, когда погода преподносила странные сюрпризы, люди бормотали: «Мир рушится. Может, он и вправду скоро рухнет». Слова, которые когда-то отмахивались как от бреда, стали неоспоримой истиной.
Каждый вдох обжигал горло до боли. Любой ценой им нужно было найти способ обогреть комнату. Если нет, взрослые, может, как-нибудь и выдержали бы, но дыхание маленького ребёнка могло остановиться в любой момент.
«Даже если холодно, потерпи немного. Если будешь сидеть здесь и не выходить, и будешь держаться рядом со всеми, всё будет хорошо. Понимаешь?»
«Я буду хорошо прятаться. Пожалуйста, возвращайтесь».
Шестнадцать лет — может, и не так уж мало, но с бледным от холода лицом то, как ребёнок кивнул, выглядело по-настоящему по-взрослому. Если она просто будет хорошо прятаться с остальными, согреваясь теплом друг друга, пока Ён Иль и остальные не вернутся с топливом, всё будет в порядке. В это верил Ён Иль, в это верила его жена, и в это верил ребёнок.
Но, сбившись в кучу, чтобы согреться, они были покусаны заражённым, который пробрался неизвестно откуда, и все вместе превратились в зомби. Поначалу это, должно быть, выглядело как личинки, облепившие кусок гниющей плоти?
Ребёнок, что дрожал от холода, теперь был свиреп, словно ни жара, ни холод больше не имели значения. Она не должна была так закончить. Он должен был её защитить. Даже если он не мог помешать ей стать зомби, но родитель, по крайней мере, никогда не должен был убивать собственного ребёнка своими же руками.
Ребёнок кричал, то ли от ярости, то ли от обвинения, и бросался на него. Возможно, в реальности этот крик не нёс никакого смысла. Но во снах его дитя срывала голос в крике, обвиняя своих родителей.
«Почему ты всё ещё жив, папа? Ты тоже должен был умереть».
«Почему ты поверил их словам и убил меня? Я могла бы жить. Говорили, что один пшик газа может излечить от зомби-болезни».
«Говорили, что все остальные выздоровели — так почему не я? Я ведь могла бы вылечиться, правда? Если бы только ты и мама меня не убили!»
Во сне слова его дитя доносились из уродливо искажённого зомби-лица. Иногда Ён Иль падал перед ней на колени, рыдая и вымаливая прощения. В другой раз, как он поступал с другими зомби, он вонзал ей в череп топор. Откуда мне было знать? Растить детей бесполезно. Крича подобную чушь, он впадал в ярость, пока не просыпался, а на следующее утро взбирался на стул с верёвкой на шее.
Дважды верёвка или опора не выдерживали его веса, и он падал на пол. Ему повезло, что у него были искалечены ноги. Если бы он смог взобраться на самую крышу, он бы не протянул так долго.
Сон приходил так часто, что он уже несколько притупился к нему. Он всё ещё просыпался в холодном поту или рыдая, но попыток самоубийства стало меньше. Может, это было смирение. Смерть не освободила бы его от вины. Жизнь была слишком дешёвой и никчёмной, чтобы заплатить ею за грех неспособности спасти другую.
«Этот сон. Этот проклятый сон…»
Он никогда не верил, что настанет день, когда он сможет полностью от него избавиться. И вот сегодня он снова мне снится, — думал Ён Иль безразлично, и ничего больше. Но в сегодняшнем сне было что-то странное.
«Папа тоже должен был умереть».
«Тот человек должен был тебя убить».
Тот человек. Хоть она и не сказала кто, Ён Иль почему-то знал, кого имела в виду его дочь.
«Ты должен был попросить его отомстить за меня. Тогда, пусть и дрожа от страха, ты мог бы умереть».
«Ты должен был сделать так, чтобы он не мог спрятаться. Тогда он заплатил бы за свои грехи, когда за ним пришли мстить».
Что это должно было значить? Впервые он замялся от этих слов, но вскоре понял их смысл. Месть, искупление. Теперь он понимал причину того колебания, которое чувствовал перед сном.
Всякий раз, когда он смотрел на этого юношу, он постоянно думал о своём единственном ребёнке. Не то чтобы он чувствовал, будто этот юноша — его дитя. Парень был слишком опасен и непредсказуем, чтобы думать о нём в таком ключе.
Но одно было несомненно. Ён Иль почти желал, чтобы этот юноша его убил. Тогда, как ему казалось, он смог бы всё забыть.
Он почти желал, чтобы он мог искупить свои грехи.
Тогда, может быть, он не страдал бы так сильно.
***
Ён Иль очнулся спустя долгое время, беззвучно проплакав весь сон.
«Прости, прости. Это я должен был умереть».
Его мысли, всё ещё запертые во сне, кружились без конца, как сломанная пластинка. Как только разум прояснится, он заставит себя как-то жить дальше, но пока разум не вернётся, он был во власти инстинкта. Инстинкт продолжал требовать конца, безжалостно подталкивая его к нему.
Да, это был инстинкт. Именно он и мешал его решимости спрятать Роуна. Разум шептал: «Люди не должны умирать по таким причинам». Но инстинкт настаивал: «Если есть такая причина, то человек может за неё умереть», — и давил без конца.
Согласно этому позыву, и Ли Роун, и Пак Ён Иль были людьми, заслуживающими смерти. Пак Ён Иль был достоин того, чтобы быть убитым Ли Роуном, а Ли Роун был достоин того, чтобы быть убитым тем человеком, Пэк Сон Хёном. Эта «достойность» не была вопросом разума или принципа, а лишь идеей о том, что только тогда все смогут быть счастливы.
Если бы его разум никогда не вернулся, его инстинкт мог бы неосознанно сомкнуть пальцы на шее Роуна. Он думал, что если он это сделает, то у того наконец-то появится законная причина его убить.
«С самого начала ты должен был меня убить, а не насиловать».
Если кто-то уже совершил то, чего никогда не следовало делать, он не имел права искать человеческого тепла. Инстинкт был противоречив, эгоистичен до крайности, но и упрям безмерно. В его голове роились смутные мысли: лучше, чтобы они оба умерли, чтобы у каждого был тот, кто его убьёт.
Но почему? В какой-то момент эти мысли растаяли, как тонкий лёд под дыханием весны. Безучастно ища причину, по которой его сердце внезапно смягчилось, Ён Иль осознал её.
Так же, как это случилось ранее в тот день, — что-то тёплое и твёрдое крепко держало его в своих объятиях.
***
«Лучше просто убей меня», — в полусне Роуну показалось, что он услышал эти слова.
Сам Роун спал без сновидений. По крайней мере, так он считал. Стоило ему уснуть, и разбудить его было непросто. Это было что-то врождённое, природа, с которой он родился. Даже когда за окном, выходящим на главную дорогу, с рёвом проносился мотоцикл доставщика, даже когда люди в ужасе кричали при виде зомби и бежали, он, как правило, спал глубоким сном.
— Убей меня. Я был неправ. Это я должен был умереть…
— Господин? Что случилось? Почему вы вдруг плачете?
— Лучше просто убей меня. Я больше не могу этого выносить. Я не могу так дальше. Просто жить — это ад.
— Что значит «убей»? Почему вы вдруг так говорите?
— Даже так ты не понимаешь. Беззаботный ублюдок. Всё забыть, ничего не помнить — для тебя достаточно просто всё стереть.
— Вам приснился дурной сон? Всё в порядке. Всё хорошо. Там ничего нет. А даже если и есть, можно просто это забыть. Тогда будет так, словно этого никогда и не было…
— Я не могу. Я никогда не смогу забыть. До того самого дня, пока не впаду в старческий маразм и не начну пускать слюни. Даже если бы я жил вечность, я никогда не смог бы искупить свои грехи. Ты не знаешь. Ты не такой, как я. Так что просто покончи со всем за меня, ладно? У тебя есть это право, а у меня — нет. Так что сделай это ты…
Ему часто говорили, что у него ужасная манера спать, но это мало влияло на качество его отдыха. Даже если он сбрасывал одеяло, раскидывался на кровати так, что, казалось, вот-вот упадёт, или бессознательно притягивал к себе большое, дрожащее тело, крепко обнимая его, пока тот скулил, Роун не просыпался.
— Простите.
Вместо этого Роун находил покой. Когда мускулистое тело, напряжённое до предела, снова погружалось в дрёму, Роун тоже мог уснуть глубже. Хотя он и не мог дать этому человеку единственное, чего тот так отчаянно желал.
— Простите. Я…
Бормоча в полусне, он почти не чувствовал вины. Мужчина, казалось, желал, чтобы Роун покончил со всем, но, конечно же, это было не то, чего хотел сам Роун. У него не было такой обязанности. Возможно, у него и было на это право, как говорил тот человек, но на этом всё и заканчивалось.
И всё же он не убьёт этого человека. Возможно, тот, находясь в здравом уме, и мог убить другого человека, но Роун — не мог. Если он убьёт кого-то, будучи в ясном сознании, он никогда не сможет этого забыть.
К тому же, у Роуна была ещё одна причина не убивать его.
— Я не могу покончить с этим. Вы можете считать это эгоизмом, господин, но так оно и есть.
— Хх, аа?..
Это была причина, которую он не мог признать, с которой было слишком трудно смириться, но это было неважно. Иногда лучше не знать. Если, не сталкиваясь ни с чем, он мог погрузиться в глубокий сон и отвернуться от своих чувств, этого было достаточно.
Пока мужчина стонал, прижимаясь в поисках тепла, даже если их тела соприкасались и слегка тёрлись друг о друга внизу, Роун не должен был получать от этого удовольствие. Даже если его щека касалась щетинистой, влажной от слёз бороды мужчины, он не должен был придавать этому значения.
Он должен был считать это не более чем бормотанием во сне, если хотел это вынести. Даже если он гладил спину мужчины, скользил рукой по его талии и боку, даже если он радовался теплу, просачивающемуся сквозь тонкую ткань, пока он спал, это не было серьёзной проблемой. К счастью, мужчина, казалось, тоже был в полусне, не в здравом уме. Когда он пробормотал: «Тепло», — и опёрся на него всем весом, это стало ясно. Конечно, всё было бы по-другому, если бы он проснулся.
Никого нельзя винить за то, что он сделал неосознанно. Поэтому он должен был спать. Всё, что происходило во сне, будет забыто. Как бы сильно ни колотилось его сердце от счастья, пока он не перенесёт этот момент в реальность, они оба будут спокойны. Всё, что ему нужно было сделать, — это похоронить это под толщей сна.
Но, и всё же.
Когда тот, кто был в его объятиях, закричал и с силой ткнул его локтем в бок, у него не было выбора, кроме как проснуться.
— Ах ты, сумасшедший ублюдок, опять за своё!..
— Хх, аа!
Яростный удар пришёлся точно в цель, и перед глазами вспыхнули звёзды. Он понятия не имел, что только что произошло, но смутно осознал, что крепко кого-то обнимает. Руки Роуна были крепко сомкнуты на шее мужчины, а их ноги переплетены, как у любовников.
От неожиданности тело Роуна напряглось. Но, возможно, тот понял это напряжение по-своему, потому что, когда хватка стала крепче, мужчина закричал и ударил Роуна коленом в пах. Удар был не особенно сильным, но цель делала его сокрушительным.
Пока его тело катилось по полу гостиной, в голове Роуна наконец промелькнула какая-то мысль. Опять за своё? Что опять? Неужели во сне случился рецидив зомби-болезни? Он что, собирался укусить этого человека? Когда он, кашляя, заставил себя открыть глаза, то увидел лицо мужчины, раскрасневшееся и мокрое от слёз. На нём был шок и страх.
— Я… то есть… что я сделал?
— Ты… ты, сумасшедший ублюдок. Ты же говорил, что не будешь. Ты клялся, что больше никогда не будешь принуждать меня силой.
— Принуждать?..
Их растерянные, ошеломлённые взгляды криво пересеклись. Чтобы понять ситуацию, много времени не потребовалось. Нет, он его не принуждал. Он вообще ничего не понимал. Конечно, если тот же человек, что напал на него однажды, теперь снова вцепился в него, было вполне естественно, что мужчина всё понял не так…
Но было ли это и вправду недоразумением?
Теперь даже сам Роун запутался. Когда он засыпал, он лежал, свернувшись лицом к стене, так почему же он проснулся, обнимая этого человека? Он не мог этого постичь.
Ничего не приходило на ум, так что и объяснений у него не было. Роун изо всех сил пытался хоть что-то вспомнить, но всё, что он помнил, — это то, как приятно было ощущать тепло тела в своих руках, когда оно шевелилось рядом. Это было не оправданием, а скорее признанием.
Может, он и вправду собирался снова его принудить. Точно так же, как он не мог объяснить, почему в ту первую ночь повалил этого человека и сотворил с ним такое, не было ничего странного в том, что он не мог объяснить, почему вдруг обнял его во сне.
Впрочем, больше всего Роуна беспокоило то, что лицо мужчины всё ещё было мокрым от слёз.
— Вы в порядке?..
Сам того не осознавая, он протянул руку, чтобы коснуться щеки мужчины. Тот сжал кулак, словно для нового удара, но замер. На мгновение в его глазах промелькнуло что-то, кроме страха.
— …Я плакал?
— Э-э, да.
— …
— Почему вы плакали?
Мужчина не ответил. Он лишь прищурился и вперился взглядом в Роуна, будто что-то вспоминая. Неужели Роун и вправду пытался его принудить, а тот плакал от ненависти? Ровно в тот момент, когда Роун собрался извиниться за проступок, которого даже не помнил, мужчина вздохнул.
— Прости.
— …Что?
— Я только что вспомнил. Прости, что набросился. Я вёл себя глупо, и не в одном смысле…
Глупо? В каком смысле? Роун недоумённо уставился на него, но мужчина ничего не объяснил. Он лишь грубо протёр лицо тыльной стороной ладони, чтобы стереть влагу, его неловкость была замаскирована под браваду.
Роун почувствовал облегчение. Что бы это ни было, мужчина, казалось, успокоился. Видеть, как он дрожит от страха, никогда не было приятным зрелищем. Он не хотел видеть, как тот мучается из-за какого-то неизвестного прошлого или как его давит то, что он не может забыть.
Может, поэтому он и обнял его? Он всё ещё ничего не помнил, но, возможно, он хотел, чтобы мужчина перестал выглядеть таким жалким, даже если для этого пришлось бы его принудить.
— Так, эм… виноват был я, да?
— …
— Тогда почему я вас обнял? Чтобы принудить?
— Ты и вправду всё забываешь, да? Ты тугодум или специально это делаешь?.. Неважно.
Это был всего лишь вопрос, а его отругали. И всё же мужчина не выглядел по-настоящему злым, хотя и надул губы от досады. Словно желая закончить разговор, он снова потёр лицо, а затем медленно поднялся.
— Что, ты и вправду хотел меня принудить?
— Да нет же…
— Тогда и хорошо. Давай, вставай. Нам нужно поесть и двигаться. Если выйдем пораньше, то и припасы получим немного раньше.
С беззаботным видом мужчина поднялся на ноги. Судя по солнечному свету, пробивавшемуся в хозяйскую спальню, был ещё рассвет, но, судя по тому, как он торопился, лучше было двигаться быстро.
Но в итоге мужчина так и не ответил на вопрос Роуна. Так почему же он плакал? Почему Роун его обнял? Он не винил его, даже извинился перед ним, так что, может, это всё-таки была не вина Роуна…
Роуну стало любопытно. Из уголка его подсознания всплыло что-то смутное и противоречивое.
— Вы старательный.
— О чём ты говоришь? В таком бардаке нужно быть старательным, просто чтобы наскрести на еду. Иначе с голоду умрёшь в два счёта.
Роун не мог понять, как описать это противоречие. Если попытаться выразить это словами, то он просто не мог сказать, силён этот человек или слаб.
Временами он был таким же опытным и сообразительным, как выживший, проживший в условиях зомби-апокалипсиса много лет. Но в другое время он терял самообладание от одного неосторожного слова или смотрел безучастно с мокрыми от слёз глазами, словно не понимая, где находится.
«Я и вправду не знаю, о чём он думает», — не подозревая, что Ён Иль смотрит на него почти с таким же впечатлением, смутно подумал Роун. Когда взгляд Роуна задержался на нём, мужчина посмотрел в ответ со странно кислым выражением
Затем он пробормотал нечто довольно странное.
— Я хочу жить. По крайней мере, когда я в здравом уме.
— …
— Так что не забивай себе голову. Не то чтобы ты всё равно что-то вспомнил…
Резко проговорив это, он, пошатываясь, направился на кухню. В гостиную были брошены коробка с несладкими галетами и контейнер с водой, и Роун, не говоря ни слова, принял их и начал есть. Он понятия не имел, что должны были означать слова этого человека.
***
Третий день, утро.
Время раздачи было в одиннадцать, и грузовик действительно приехал в это время, но было мало наивных выживших, которые выходили бы так поздно утром.
— Ещё и шести нет, а вы уже идёте? Конкуренция и вправду такая жёсткая? Далеко до пункта раздачи?
— Пункт раздачи совсем рядом, недалеко. Но припасы выдают в порядке живой очереди, так что чем раньше придёшь, тем лучше. А таким, как я, у кого нет группы, приходится приходить ещё раньше, чтобы занять место в очереди.
На улице постепенно светало — идеальное время для выхода Закончив есть, Ён Иль накинул на плечо пустую сумку и приготовился уходить. Если он пойдёт сейчас, то, вероятно, сможет занять место где-то в середине очереди. Ему не обогнать байкерскую банду, которая парковала свои мотоциклы там с самого рассвета и разбивала лагерь, но, по крайней мере, он не вернётся с пустыми руками.
Конечно, сначала ему нужно было где-то спрятать Ли Роуна. Этого несведущего юнца, который, утешив мужчину средних лет, корчившегося в кошмарах и слезах, на следующее утро понятия не имел, за что получил коленом в пах.
«Он и вправду всё забыл?»
Он смутно помнил, как, будучи в полусне, обнимал парня и плакал ему в плечо. Это было почти как бормотание во сне, так что он не мог точно вспомнить, что говорил, но несколько слов всплыли в памяти: «Убей меня. Просто покончи со всем за меня».
Даже для него самого это было, честно говоря, постыдное зрелище. Юноша никогда не узнает, какое облегчение испытал Ён Иль, когда Роун спокойно спросил, не он ли был виноват. Он не был. Если уж на то пошло, на этот раз именно благодаря ему Ён Иль и пришёл в себя. В тот момент, когда разум помутился как никогда, и жалкий инстинкт на мгновение грозил взять верх, — если кто-то был рядом.
«Этот пацан, может, и потёрся об меня немного больше, чем следовало, но, что ж… в этот раз я едва ли вправе жаловаться».
Если бы это было только с его стороны, это было бы другое дело, но прошлой ночью Ён Иль тоже потерял себя, обнимая парня и рыдая ему в плечо, как ребёнок, вцепившийся в плюшевого мишку. А наутро он запаниковал и оттолкнул его — честно говоря, довольно неловкий поступок.
Возможно, пусть и не сознательно, но подсознательно он довольно сильно сблизился с этим парнем. Считать мольбу об убийстве формой близости — по его собственному суждению, это было немного извращённо, но всё же…
Нет, к чёрту. Будем считать, что прошлой ночью ничего не было.
Ён Иль тащил свои непослушные ноги и усердно поднимался по лестнице. Дверные замки в квартирах были повреждены в некоторых местах ещё до его прихода. Они были так сломаны, что двери можно было свободно открывать, но запереть их было невозможно. Он не мог предположить, как это случилось, но полагал, что это, должно быть, дело рук воров.
Неужели они?..
Пожалуй, они такие же, как Роун, догадался Ён Иль. Конечно, это была лишь догадка — в конце концов, он ведь не спрашивал.
Но он чувствовал. Это были люди, которые нахватались обрывочных знаний о выживании, но им не хватало закалённого опыта тех, кто пробивался через всё это своим телом.
Просто не обращать на них внимания.
Как и другие выжившие, Ён Иль вёл себя так, будто их не существовало. Пункт раздачи был недалеко. Даже с его больной ногой путь занял меньше двадцати минут.
К счастью, он не слишком опоздал. Сотни людей уже собрались, но, по крайней мере, он не уйдёт с пустыми руками. По опыту он знал, что, скорее всего, окажется где-то в середине очереди.
— Ха-а…
Как только он занял место, на него навалилась усталость. С протяжным зевком он сел. Может, это из-за кошмара — тело всё ещё казалось тяжёлым. Или, может, просто из-за недосыпа. Он заснул только около полуночи, а проснулся в пять.
И всё же, тело не болит и не кажется скованным.
Обычно после кошмара его мышцы были напряжены и ныли. Наверное, от перенапряжения. Но даже после такого ужасного сна сегодня он чувствовал себя на удивление хорошо.
Может, дело в тепле другого человека. В тепле того юноши, — который сейчас прятался один в шкафу, — позволившего ему прижаться, успокаивавшего его, гладившего по спине, пока он, как дурак, рыдал…
Какая нелепая мысль.
Его шея покраснела, и он нарочно преувеличенно зевнул ещё раз. Другие в очереди тоже зевали, явно уставшие.
На их лицах не было особого напряжения. Раздача припасов стала рутиной. Поначалу люди дрались и толкались, но со временем появился какой-то порядок. Иногда во время обмена повышали голоса, но большие драки случались редко.
Может, поэтому он и потерял бдительность. Он безучастно смотрел на светлеющее небо, когда вдруг кто-то плюхнулся рядом, заставив его от неожиданности повернуть голову.
— Здравствуйте. Надо же, снова вы. Какая неожиданность встретить вас здесь.
— …А.
— Я ведь вчера назвал вам своё имя, не так ли? А вот вашего так и не услышал.
Впечатление было совсем иным, чем то, что он видел сквозь приоткрытую на цепочку дверь. В тусклом свете рассвета мужчина казался гораздо худее и изящнее, чем вчера. Он тоже был стройным, как Ли Роун, но в отличие от искажённой опасности, что, казалось, таилась в Роуне, в этом человеке было что-то, внушающее доверие.
Переводчик и редактор — Rudiment.
http://bllate.org/book/14788/1318843
