На следующий день староста Гу вместе с несколькими старейшинами из рода Гу пришли в дом мясника Гу.
— Вэньчэн сдал на сюцая — это великая радость, — сказал староста Гу. — Мы тут посоветовались и решили, что род возьмёт на себя расходы и устроит в деревне столы на потоке* в честь этого события. (п/п: *(流水席, liúshuǐ xí) — Буквально: «пиршество текущей водой». Традиционная форма угощения, когда столы накрываются один за другим, и гости могут приходить и уходить в любое время, еда подаётся непрерывно. Обычно устраивается по особо торжественным случаям).
Мясник Гу поспешил отказаться:
— Как же можно! Мы с Чуйчжи вчера вечером как раз говорили, что хотим накрыть десять столов в деревне, уже и повара присмотрели, кого пригласить.
Староста Гу посмотрел на младшего брата и улыбнулся:
— Помнишь, когда род продавал сахар, Вэньчэн предложил оставлять роду одну десятую часть прибыли. За это время накопилось немало денег. Мы и хотим пустить их на угощение.
Мать Гу тут же вмешалась:
— Ну что вы, как же так?
— Вэньчэн — не просто первый сюцай в нашем роду, — возразил староста Гу. — Он ещё и глава списка на нынешних экзаменах, да ещё и у господина уездного начальника на хорошем счету, тот в виде исключения пожаловал ему звание линшэна. Такое событие нужно праздновать всем родом!
Видя, что старший брат и старейшины настроены решительно, мясник Гу перестал отнекиваться.
— Ладно, — согласился он. — Но я отдельно внесу ещё тысячу монет на угощение.
Староста Гу кивнул:
— Договорились.
...
И вот род Гу устроил в деревне трёхдневные столы на потоке, поразив всю округу.
Люди сплетничали: «Ну и везёт же этим Гу из Чанпин! Мало того, что у них свой сюцай появился, так его ещё и сам уездный начальник отличил, звание линшэна присвоил, да ещё и зерно каждый месяц выдавать велел!»
Новости эти, конечно, дошли и до деревни Сяохэ. Ван Гуйхуа со злым лицом стирала бельё в речке.
С тех пор как Цзян Юй «выдали замуж», в доме не осталось ни одного работящего человека. Старшая дочь с детства росла неженкой, пальцем не прикасаясь к воде.
Вторая дочь была глуповата: и работала медленно, и делала плохо.
Третий сын учился, а четвёртый, мелкий, был в том возрасте, когда и кошки не милы, и собаки не рады*.
(п/п: *(貓嫌狗憎, māo xián gǒu zēng) — Идиома, описывающая ребёнка в «трудном возрасте» (обычно 7-8 лет), когда он особенно непослушен и доставляет всем хлопоты).
Ван Гуйхуа пришла на речку стирать, а второй дочери, Цзян Хэ, велела дома перебирать бобы. Если, мол, к её возвращению не переберёт — быть ей битой.
При мысли об этом Ван Гуйхуа невольно ускорила движения.
День выдался ясный, женщин, стирающих на речке, собралось много, а значит, и разговоров хватало.
— Вы слышали? В деревне Чанпин, у Гу, вчера столы на потоке открыли, прямо тут же свинью закололи!
— Да уж слышали! Мой-то вчера ходил есть, вернулся и говорит, что столы аж три дня будут.
— Невероятно, сколько ж денег на это ушло?
— Чанпин-то к городу ближе, у них народ и так побогаче нашего, а уж Гу — большая семья, так что им и три дня не в тягость, хоть пять — выдержат.
— А я слышала, что повара Лая позвали, а уж кто лучше него в округе готовит, все знают.
— А с чего это они столы накрыли-то?
— Так их господин Гу, туншен, на сюцая сдал.
Руки Ван Гуйхуа, стиравшие бельё, на мгновение замерли. Она повернула голову и увидела в толпе говорившую тётушку Ван.
Та высоко задрала голову и говорила с таким видом, будто сама была в родстве с семьёй мясника Гу.
— Господин Гу из Чанпинцуня не просто сдал, он ещё и главой списка стал!
— А это что значит?
— Это значит — первое место! Говорят, сам господин уездный начальник его похвалил и какое-то там звание пожаловал, так что он теперь каждый месяц в округе зерно получать будет!
— Надо же!
— Неудивительно, что семья Гу такой пир закатили.
— Эй, Гуйхуа! А твой-то Сяо Юй вон за кого замуж вышел — за этого самого господина Гу, сюцая! Что ж вы на пир-то не пошли?
Тут все взгляды устремились на Ван Гуйхуа.
Ван Гуйхуа быстро собрала бельё в таз и, подхватив его, собралась уходить.
— Моя Жуйлянь сейчас помолвку с господином сюцаем Чэнем из города ведёт, времени совсем нет, некогда нам по банкетам ходить.
С этими словами она, не дожидаясь ответа, развернулась и ушла.
Глядя ей вслед, женщины рассмеялись.
— Ишь, как зазналась в последнее время — прямо невмоготу стало, в Сяохэ ей уже тесно!
— Ага, только в Чанпин её почему-то не позвали.
— А чего звать-то? Все и так знают, как Цзян Юй в дом к мяснику Гу попал. Для виду говорят, что «по помолвке», а на самом деле Ван Гуйхуа его продала.
— Ну и поступили же они с Цзян Юем — не по-людски. Он ведь единственный, кого Цзян Даху после себя оставил. И у них рука поднялась?
— Чего там не подняться? — понизив голос, сказала одна из женщин. — Я с ними по соседству живу. Иногда такое творят — словами не опишешь. Несколько лет назад, помню, старшая их, Ван Цзя, подбивала Ван Гуйхуа продать Цзян Юя в бродячую труппу.
— Да что ты?!
— Вот тебе и «что ты». Хорошо ещё, старая госпожа Цзян тогда заступилась, а то бы давно продали. Я ещё тогда поняла: Ван Гуйхуа Цзян Юя всё равно когда-нибудь сбудет с рук за деньги.
— Ну, дела...
— А Цзян Юй теперь, между прочим, неплохо устроился. У мясника Гу деньги есть. Я его недавно в городе издали видела — просто не узнать! Если б не то, что он вылитая мать, я б и не признала.
— А мать у него красивая была? — спросила молодая женщина, вышедшая замуж в Сяохэ из других мест.
— Цзян Даху за десять лянов серебра в округе её купил. Когда она в деревню приехала, все просто обомлели. Говорила тихо, с расстановкой, всё по правилам. У нас таких женщин отродясь не видели.
— Короче, скажу тебе так: она была — ну прямо с картины сошла! И читать умела, и считать. Цзян Даху так ею залюбовался, что сразу десять лянов отвалил и выкупил.
— Выкупил? А что, продавали?
— Говорят, она раньше в богатом доме у барышни личной служанкой была, и жила, и ела с ней вместе, как барышня и выросла. А потом тот дом разорили, всех слуг и служанок распродали. Цзян Даху как раз мимо проходил, увидел и выкупил.
Молодая женщина слушала, вроде понимая, но не совсем. А вокруг тем временем снова заговорили о Ван Гуйхуа.
— Да что там, у неё вон сын теперь тунышэн, да и дочь за сюцая замуж выходит!
— Ну и что, что за сюцая? Это ж не чиновник, власти у него никакой. Вот господин Гу, который зерно получает — это да, это настоящий сюцай.
— А что, не все сюцаи зерно получают? — спросил кто-то.
— Конечно, нет. Только некоторые, особые.
...
Вернувшись домой, Ван Гуйхуа застала вторую дочь Цзян Хэ и младшего сына Цзян Сюя за игрой с собакой.
Бобы во дворе почти не перебраны, а поверх них курица клюёт.
Ван Гуйхуа в ярости разразилась бранью:
— Ах ты, дрянь этакая! Велела тебе бобы перебрать, а ты с собакой играешь! Бобы скоро все курицы склюют, а ты и не видишь! Я тебе покажу!
Цзян Хэ вскочила и бросилась наутёк, крича на бегу:
— Старшая сестра и Четвёртый дома, чего это они прохлаждаются, а я одна работать должна?!
Ван Гуйхуа, схватив метёлку, кинулась её догонять, но тут из дома вышла Цзян Жуйлянь и остановила мать.
— Матушка, не злись! Я помогу Цзян Хэ бобы перебрать.
Ван Гуйхуа, немного успокоенная словами старшей дочери, сердито уставилась на Цзян Хэ.
— Бери пример со старшей сестры! А то вечно неизвестно, о чём думаешь, ленивая дохлятина!
Цзян Хэ, всхлипывая, посмотрела на Цзян Жуйлянь:
— Не надо строить из себя добрую! Почему, пока матери не было, ты мне не помогала, а как только она вернулась и меня бить собралась, сразу заговорила? Не думай, что я такая же дура, как Цзян Юй! Ты просто перед матерью выслуживаешься, а меня травишь!
Глаза Ван Гуйхуа округлились, и она с метёлкой в руках двинулась на Цзян Хэ.
На этот раз Цзян Жуйлянь не стала её удерживать. Она смотрела, как наказывают Цзян Хэ, и тонкие брови её чуть нахмурились. Взгляд упал на руки, которые в последнее время заметно огрубели.
В душе она даже немного затосковала по тем временам, когда Цзян Юй был дома. Тогда вся чёрная работа по дому лежала на нём, и ей не приходилось ничего делать.
Ван Гуйхуа, как следует проучив Цзян Хэ, ближе к полудню, всё ещё ворча, пошла на кухню готовить обед.
А на пир в Чанпин она не пойдёт. Даже если род Гу специально за ней пришлёт — не пойдёт.
В последнее время в доме с деньгами туго. Цзян Даню почти полмесяца в прошлом месяце не работал, только недавно, дня два назад, вышел на заработки.
А в прошлом месяце третий сын, Цзян Чжиюй, ещё одну связку монет из дома унёс — говорит, надо угощать однокашников, чтобы отношения наладить.
Если она пойдёт на пир в Чанпин, надо будет дарить Цзян Юю деньги. При одной мысли о деньгах у Ван Гуйхуа сердце кровью обливалось. Где уж тут тратиться?
Да и этот господин сюцай Чэнь тоже... сюцай, а такой жадный! Сватается к её Жуйлянь, а даёт всего тысячу пятьсот монет отступного.
Цзян Жуйлянь тем временем зашла на кухню и, глядя на спину матери, нерешительно начала:
— Матушка, а Чэнь-лан...
— Нет! — отрезала Ван Гуйхуа. — Условия, которые сваха передавала, меня не устраивают. Мало они дают. Вон в прошлом году старшая дочь твоей тётки за простого каменщика из соседней деревни выходила, и то три тысячи монет отступных получила. А тут господин сюцай женится и сразу половину сбавить хочет! Люди засмеют.
Цзян Жуйлянь опустила голову, закусила губу, и обиду в глазах было не спрятать.
— А тот, из Чанпин, уже сдал на сюцая. Если я не смогу выйти за Чэнь-лана, то я... я даже Цзян Юя буду хуже! К тому же про нашу помолвку с Чэнь-ланом уже вся деревня знает. Если он на мне не женится, я... я лучше расшибусь насмерть!
Ван Гуйхуа тоже почувствовала неладное. А вдруг... вдруг эта старая ведьма Чэнь и правда решит не женить сына на её Жуйлянь? Тогда всё — курочка снесла яичко да разбила.
Ван Гуйхуа стиснула зубы:
— Если они согласятся на две тысячи монет, тогда я уступлю.
Услышав это, Цзян Жуйлянь с облегчением выдохнула и невольно улыбнулась.
Она подумала: три тысячи — это, конечно, многовато, но две тысячи Чэнь-лан уж как-нибудь выложит.
Во второй половине дня Чэни и в самом деле пожаловали. На этот раз мать Чэнь не стала посылать сваху, а пришла сама вместе с сыном Чэнь Гуйшэном договариваться о браке.
Мать Чэнь окинула оценивающим взглядом двор Цзянов, и в её глазах мелькнуло презрение.
Она была здесь впервые. В прошлый раз она только сваху присылала. Оказывается, двор у Цзянов куда беднее, чем сваха расписывала.
Мимо матери Чэнь прошла курица. Та чуть замедлила шаг, поморщилась и увидела, как курица, нагадив прямо на землю, гордо удалилась.
Мать Чэнь прикрыла нос рукой и закатила глаза.
«Дом Цзянов в Сяохэ, как я и выясняла, — обычная деревенская семья, хоть и есть у них паренёк-тунышэн. Моему сыну жениться на девушке из такой семьи — одно унижение».
Завидев мать Чэнь и господина сюцая Чэня, Ван Гуйхуа поспешила навстречу с улыбкой.
— Сестрица Чэнь пришла! Проходите скорее, воды выпейте!
Мать Чэнь была низкорослой, на целую голову ниже Ван Гуйхуа. Не желая задирать голову, чтобы смотреть на неё, она перевела взгляд на дом Цзянов и, слушая Ван Гуйхуа, с достоинством кивнула.
Господин сюцай Чэнь отвесил Ван Гуйхуа учтивый поклон.
— Тётушка Ван.
— Ах, проходите, проходите! — заулыбалась Ван Гуйхуа, приглашая их войти.
http://bllate.org/book/16026/1441152
Спасибо за перевод 💗