Дома было тихо — так тихо, что слышалось, как за стеной тикают часы. Хэ Ян всё ещё чувствовал, как дрожат руки — там, в парке, страх въелся под кожу. Он опустил Сюаньсюаня на пол и поставил его ровно, прислонив к стене.
Строгое выражение лица снова испугало малыша. Сюаньсюань вытянулся в струнку, боясь пошевелиться.
— Сюаньсюань, скажи папе: куда ты убежал? — голос звучал холодно и строго.
— Я не убегал! — в глазах мальчика заблестели слёзы. Он замотал головой, замахал руками, пытаясь объяснить. — Меня тётя схватила — злая такая, страшная! — и побежала. Я хотел позвать тебя, а она мне рот закрыла, — Сюаньсюань прижал ладошку к губам, показывая, — я не мог говорить. А потом дядя пришёл и спас меня. Папа, ты не должен бить дядю!
Хэ Ян замер. Похитительница? Значит, Лу Тинфэн спас Сюаньсюаня? Он медленно выдохнул, прислонившись спиной к стене. Выходит, всё, что случилось в парке, — просто недоразумение?
Но почему он ничего не объяснил? Ни слова в своё оправдание — хотя мог бы, мог сразу сказать. Может, не успел? А может, Хэ Ян и не дал бы ему шанса — набросился, как зверь, не слушая.
Хэ Яну стало стыдно. Он ошибся и не знал, как это исправить. Три года назад они расстались громко и больно. Лу Тинфэн следил за ним, преследовал, не давал дышать — но сегодня он спас их сына. И это было важнее всего.
Хэ Ян вздохнул, смягчая голос, и заговорил — долго, настойчиво, надеясь, что каждое слово прорастёт в маленькой головке, укоренится, останется с сыном навсегда:
— Сюаньсюань, послушай папу. В мире есть не только хорошие люди, но и плохие. Как та тётя, про которую ты рассказал. Если бы она тебя увезла — в место, где папа никогда не смог бы тебя найти, — что бы ты делал? Ты бы больше никогда не увидел папу. И я бы никогда не увидел тебя. Запомни, пожалуйста: нельзя разговаривать с чужими, нельзя брать у них ничего, а на улице всегда держи меня за руку. Ты понял?
Сюаньсюань кивнул — кажется, понял, а может, и нет. Но старался.
Он помолчал, собираясь с духом.
— Папа ошибся. Я неправильно понял дядю. Я извинюсь. — Голос дрогнул. — Я так боюсь тебя потерять.
Он замолчал, сглотнул комок в горле и отвернулся, чтобы сын не увидел слёз.
В этом мире, кроме сестры, у него никого не осталось — только Сюаньсюань. И Хэ Ян знал: он не сможет защитить сына вечно, не сможет быть рядом каждую секунду.
Когда Сюаньсюань уснул, Хэ Ян долго смотрел на телефон. Потом нашёл в истории вызовов номер, пролистал несколько дней назад и нажал на вызов.
Прошло меньше минуты — ответили.
Оба молчали — секунду, две, три. Молчали, словно узнавая друг друга по дыханию.
Наконец Хэ Ян выдохнул и заговорил:
— Это я. Сюаньсюань мне всё рассказал. Прости, я был не прав. Звоню, чтобы извиниться.
— Хэ Ян… — Голос Лу Тинфэна в трубке звучал глухо, сдавленно. — Ты никогда не должен передо мной извиняться. Это я перед тобой в долгу. Навсегда.
Хэ Ян усмехнулся:
— Лу Тинфэн, ты опять пил?
Лу Тинфэн замолчал. Горькая усмешка тронула губы. Он знал: его словам больше нет веры. И это было заслуженно.
— Ты мне не веришь… — голос сжался. Пауза. — Сюаньсюань в порядке?
Хэ Ян невольно обернулся в сторону спальни:
— Спит. — Помолчал. — Спасибо тебе. За сегодня. За то, что спас его.
Лу Тинфэн сдержал вопрос, который рвался наружу, который жёг язык: «Сюаньсюань — мой сын?» Он промолчал. Только горько улыбнулся в пустоту.
А когда Хэ Ян повесил трубку, Лу Тинфэн всё ещё сидел, прижимая телефон к уху, слушая тишину. Экран давно погас, но он всё смотрел на него, будто надеялся увидеть что-то ещё. Опустил руку только через минуту — когда понял, что держать больше нечего.
Три года молчания, три года без криков и грязи — и сейчас простое «спасибо», простое «прости» разрывали ему сердце сильнее любых скандалов.
После того случая, когда Сюаньсюань чуть не похитили, Лу Тинфэн удвоил охрану. Теперь за отцом и сыном круглосуточно следили люди в штатском — незаметно, но неусыпно.
А сам он каждый день ровно в полдень заезжал за Сюаньсюанем, чтобы сводить его пообедать.
В этот раз Лу Тинфэн привёз малыша в ресторан с южнокитайской кухней. Там, в отдельном кабинете, их уже ждали.
Дверь открылась — и в комнате будто замерло всё. Звякнувшая было чашка застыла в воздухе, разговор оборвался на полуслове. Первой Сюаньсюаня увидела Мэйси. Лу Тинфэн вошёл с ребёнком на руках, и все взгляды разом устремились на мальчика.
Боже, до чего же похож! Мэйси перевела взгляд с малыша на сына, потом снова на малыша — и приоткрыла рот от изумления. Рука сама собой прижалась к груди, туда, где сердце забилось чаще.
Она столько лет мечтала о внуке — и вот он, явился, как по волшебству. Уже большой, уже говорит, уже ходит, — настоящий живой комочек счастья.
Даже Лу Вэньвэнь, которая раньше слушала рассказы брата о сыне вполуха, теперь смотрела во все глаза, забыв дышать. Сходство с Лу Тинфэном было несомненным: та же светлая кожа, те же огромные глаза, только сейчас в этих глазах застыл испуг — малыш жался к дяде и боялся поднять взгляд на незнакомых людей.
— Сюаньсюань, не бойся. — Лу Тинфэн погладил его по голове. — Это мои родные. Вот это — мой папа. Ты можешь звать его дедушкой.
Лу Юйхан внешне хранил спокойствие, но ладони вспотели, а в горле пересохло. Он сглотнул, хотел протянуть руку, погладить малыша по голове — но не решился, побоялся спугнуть. Говорят, внуков любят сильнее, чем детей. С первого взгляда на этого малыша он понял: это правда.
Но Сюаньсюань молчал. Он не знал этих людей. Он знал только дядю. Мальчик поджал губы, испуганно мотнул головой и прижался к дяде, спрятав лицо у него на груди.
В комнате повисла неловкая тишина.
— Ничего страшного, — мягко сказал Лу Тинфэн. — Можно не называть. А это — мама. А это — моя сестра. Они просто хотят пообедать с нами. Можно?
Сюаньсюань подумал и кивнул, но за весь обед больше не проронил ни слова.
Первая встреча с семьёй Лу вышла не слишком удачной.
Приготовленные подарки так и остались лежать на стуле — никто не решился их вручить, боясь напугать малыша ещё сильнее.
Всё изменилось, когда начали подавать еду. Сюаньсюань сидел у Лу Тинфэна на коленях, робко ткнул пальчиком в сторону курицы. Лу Тинфэн аккуратно отделил мясо от костей, подвинул тарелку. Глаза мальчика засияли — и одновременно загорелись глаза всех взрослых. Лу Тинфэн поймал взгляд отца — в этом молчании было всё: гордость, надежда, тихое прощение. Малыш счастливо захрустел, болтая ногами, и слов не требовалось — только тепло, растекающееся в груди.
http://bllate.org/book/16098/1590189
