Готовый перевод After the Divorce, I Became the Tycoon’s Sweetheart / После развода я стал любимчиком магната: Глава 214. Пробы - 1

— Лу Тинфэн, ты чем там занимаешься? Быстрее!

Хэ Ян уже полчаса сидел в машине, барабаня пальцами по прохладному подлокотнику и сверля взглядом входную дверь особняка. Утреннее солнце уже начинало припекать, заливая салон ярким светом и заставляя щуриться. Двигатель тихо урчал, как сытый кот, в салоне пахло нагретой кожей и его любимым цитрусовым освежителем — свежим, чуть горьковатым, — а этот несносный человек всё не появлялся. Терпение лопнуло с тихим, но отчётливым треском, и он, высунувшись в окно так, что в лицо ударил горячий, пахнущий разогретым асфальтом воздух, раздражённо крикнул в сторону дома.

Через секунду входная дверь с грохотом распахнулась, ударившись ручкой о стену, и Лу Тинфэн, спотыкаясь на ходу, натягивая незавязанный кроссовок и чудом не растянувшись на ступеньках, кубарем скатился с крыльца и вихрем влетел в машину, плюхаясь на водительское сиденье с таким видом, будто за ним гналась стая диких собак.

— Жена моя, прости, что заставил ждать, — выдохнул он, виновато заглядывая в глаза и поправляя растрепавшиеся волосы.

Хэ Ян уже собирался отвернуться к окну, как вдруг его взгляд зацепился за что-то до боли знакомое. Он медленно, оценивающе осмотрел мужа с головы до ног, и его брови поползли вверх, а в груди шевельнулось смутное подозрение.

— Лу Тинфэн, — процедил он, прищурившись, и в голосе его зазвенел лёд, — ты зачем надел то же самое, что и я?

Только сейчас до него дошло: футболка на Лу Тинфэне была точь-в-точь как у него — тот же глубокий тёмно-синий цвет, напоминающий ночное небо, та же мягкая, приятная на ощупь ткань, что ласково облегала плечи, тот же фасон с едва заметной серебристой строчкой по вороту. Ни единого отличия, словно они близнецы.

Лу Тинфэн смущённо потёр затылок, уши его предательски покраснели, и он принялся нести какую-то околесицу про то, что «случайно схватил в шкафу, даже не глядя». Но Хэ Ян не купился на эту жалкую ложь ни на секунду. Он слишком хорошо знал этот хитрый, собственнический взгляд.

Сегодня он ехал на пробы. Изначально он планировал отправиться один — тихо, спокойно, без лишней суеты. Но Лу Тинфэн, едва заслышав об этом, бросил все дела, включая собственного сына, и заявил, что лично, как преданный шофёр, отвезёт жену в компанию брата. «Шоу-бизнес — это минное поле, — думал он, мрачно глядя на дорогу. — Усыпанное смазливыми юнцами и ослепительными красавицами. А моя жена — бриллиант чистой воды. Кто-нибудь обязательно положит на него глаз. Нет уж, лучше перестраховаться». Лучшая защита — нападение. Парные футболки — это заявление о правах, предупредительный выстрел в воздух.

Хотя новость о премьере уже облетела все соцсети, и весь мир узнал, что молодой президент Лу скоропостижно женился и уже обзавёлся наследником, Лу Тинфэна это не успокаивало. «Человек так устроен, — продолжал он размышлять, сжимая руль. — Начинает ценить, только когда боится потерять. А вдруг какой-нибудь слепой идиот не читает новости и решит, что моя жена свободна? Нет уж, лучше перестраховаться».

Поэтому работа подождёт, сын посидит с бабушкой, а самое важное сейчас — это быть рядом с женой и охранять её покой.

Они подъехали к высотному зданию в деловом центре Второго кольца — сверкающей стеклянной башне, что стрелой уходила в самое небо, отражая облака в своих зеркальных гранях. У входа, начищенного до зеркального блеска, их уже ждал швейцар в тёмно-синей ливрее. Лу Тинфэн припарковался и, взяв Хэ Яна за руку — тёплую, чуть влажную от волнения, — повёл его внутрь, в прохладный, пахнущий дорогим кофе, свежей типографской краской и едва уловимыми цветочными духами вестибюль.

Лу Тинхао уже ждал их в своём кабинете. Едва они переступили порог, как он кивком головы отправил секретаршу за чаем.

— Кстати, — он обвёл взглядом вошедших, и в его голосе прозвучала лёгкая, почти неуловимая нотка разочарования, — а где тот мальчик, Жуйси?

Хэ Ян мысленно закатил глаза так сильно, что, казалось, они сейчас выпадут из орбит. «Сто раз уже мысленно проклял этого старого лиса, — пронеслось у него в голове, и он почувствовал, как желваки на скулах напряглись сами собой. — Пришли по делу, а он опять за своё!»

Но на лице его, словно приклеенная, застыла вежливая, ничего не выражающая улыбка.

— Он занят, — ответил он ровным, прохладным тоном. — Ему некогда.

— Но он же вроде не работает, — Лу Тинхао приподнял бровь, и в его взгляде мелькнуло искреннее недоумение, смешанное с лёгкой тревогой. Он даже чуть подался вперёд, словно ожидая услышать что-то важное. — Чем же он так занят?

«С каких это пор ты, большой босс, так интересуешься делами мальчишки, которого видел от силы пару раз?» — хотелось выкрикнуть Хэ Яну, но он лишь сильнее сжал челюсти, чувствуя, как скрипят зубы.

— Ремонтом в магазине, — процедил он сквозь зубы, отчеканивая каждое слово, словно вбивая гвозди.

Лу Тинхао усмехнулся, заметив его реакцию, но не стал развивать тему. Он понял, что его превратно поняли, но оправдываться не собирался. Вместо этого он перешёл к делу, откинувшись на спинку кожаного кресла:

— Тинфэн у нас управляет основным бизнесом семьи — скучные отчёты, цифры, производство. Мне это не по душе. Моё призвание — кино и развлечения. Так что, Хэ Ян, — он сделал паузу, и в его глазах заплясали насмешливые искорки, — если ты решишь войти в мир шоу-бизнеса, знай: я буду твоим боссом. Надеюсь, мы сработаемся.

Смысл был ясен: будь повежливее, я твой начальник. Хэ Ян выдавил из себя ледяную, фальшивую улыбку и едва заметно кивнул, и Лу Тинхао, удовлетворённый этой маленькой победой, перешёл к делу:

— Хорошо. Роль, на которую ты пробуешься сегодня, ты уже изучил по материалам, что я прислал. Это второстепенный персонаж, эпизодическая роль. Пробы будут на пятом этаже, я провожу тебя. Но хочу предупредить сразу, — его голос стал серьёзным, без тени прежней насмешки. — Актёрская работа тяжела. Тинфэн сказал, что ты всё обдумал, так что отговаривать не буду.

Он сделал короткую паузу, давая словам осесть в воздухе, и продолжил уже более жёстким тоном:

— И хотя ты член семьи Лу, и я могу помочь тебе во многом, в этом деле есть свои правила. Если сыграешь плохо, режиссёр будет орать, и поверь, он не посмотрит на твоё положение. Справишься ли ты с этим — зависит только от тебя.

Хэ Ян слушал и чувствовал, как внутри, вопреки страху, разгорается странное, упрямое спокойствие. «Орать? — подумал он, и в его глазах мелькнула тень горькой усмешки. — Я столько криков слышал в своей жизни, что одним больше, одним меньше — уже не важно. Пусть орёт. Я справлюсь».

Пятый этаж встретил их пустотой и гулким эхом шагов, которое разносилось по коридору и затихало где-то вдали, словно в заброшенном соборе. Здесь было неестественно холодно — кондиционеры работали на полную мощность, и ледяной воздух, пахнущий пылью и озоном, пробирал до дрожи. Это был огромный, как ангар, репетиционный зал, заставленный камерами на штативах, софитами на растяжках, микрофонами на длинных «журавлях» и прочим оборудованием, о назначении которого Хэ Ян мог только догадываться. Где-то в углу тихо гудел трансформатор, а под потолком мерно вращались лопасти огромного вентилятора, разгоняя спёртый, но всё равно холодный воздух. В воздухе пахло пылью, нагретым металлом, лёгким, едва уловимым запахом пота и почему-то скипидаром — следами бесчисленных репетиций и старого, видавшего виды ремонта. И ещё чем-то неуловимым — смесью страха, надежды и отчаяния, что навеки впиталась в эти стены вместе с потом сотен актёров, приходивших сюда за своей мечтой.

Роль, на которую пробовался Хэ Ян, была трагической. Ван Цзямин — младший сводный брат главного героя, больной лейкемией. Его мать разрушила семью протагониста, и тот люто ненавидел мальчика, срывая на нём всю свою злость и презрение. Но Ван Цзямин, несмотря ни на что, обожал старшего брата и готов был отдать ему последнее — свою жизнь, свою свободу, свою душу.

В финальной сцене, когда брат в порыве гнева случайно убивает человека, Ван Цзямин, не раздумывая ни секунды, берёт вину на себя. Он умоляет брата бежать, а сам остаётся на месте преступления — в пустой, холодной квартире, где пахнет кровью и одиночеством, с окровавленным ножом в руке, — и ждёт полицию, глядя в пустоту глазами, полными обречённой решимости и тихой, всепоглощающей любви.

Сейчас Хэ Яну предстояло в одиночестве, посреди пустого зала, с бутафорским ножом в руках, прожить эту сцену. Передать это отчаяние, эту жертвенность, этот взгляд человека, который добровольно шагнул в бездну ради того, кого любит.

Хэ Ян никогда не учился актёрскому мастерству. Только за последние пару дней Лу Тинфэн нанял ему преподавателя, который в спешке объяснил самые азы. Но когда дело касалось отчаяния, Хэ Ян чувствовал, что у него есть преимущество перед всеми этими натренированными студентами. Он знал это чувство не по книгам и фильмам — он прожил его, пропустил через себя, и оно отпечаталось в каждой клеточке его тела.

Лу Тинфэн, заметив, как напряжены его плечи, тихо шепнул ему на ухо, поглаживая по спине тёплой, успокаивающей ладонью:

— Не волнуйся, родной. Главное — расслабься. Если будешь как натянутая струна, ничего не выйдет. Дыши глубже.

— Я всё равно боюсь, — честно признался Хэ Ян, и голос его дрогнул, а ладони стали влажными и холодными, словно он только что опустил их в ледяную воду. Он чувствовал, как сердце колотится где-то в горле, мешая дышать, а в животе поселился тугой, болезненный комок. — Вдруг я всё испорчу? Вдруг это будет ужасно?

Внутри, в глубине зала, за длинным столом, заваленным бумагами, пустыми стаканчиками из-под кофе и смятыми пачками сигарет, сидел режиссёр. Это был пожилой мужчина с усталым, обветренным лицом, изрезанным глубокими морщинами, и цепким, пронзительным взглядом, который, казалось, видел человека насквозь. Его седые волосы были взлохмачены, а на носу сидели очки в толстой чёрной оправе, сползшие на самый кончик, и он, не отрываясь, смотрел на сцену, где только что закончил своё выступление какой-то юный актёр; лицо режиссёра медленно багровело, а на лбу вздулась пульсирующая вена. Он смотрел на это кривляние, и его буквально трясло от неловкости и раздражения — казалось, ещё секунда, и он взорвётся, как перегретый паровой котёл.

Лу Тинхао наклонился к Хэ Яну и тихо, почти заговорщически, пояснил:

— Видишь того старика? Это наш главный режиссёр, Чэнь Фэн. Тридцать лет в кино, снял десятки картин. Его язык острее бритвы, он не щадит никого, и ему плевать, кто твой папа и сколько у тебя денег. Для него существует только роль и то, как ты её играешь. Будь ты хоть сын президента, хоть дочь министра — если ты бездарность, он вышвырнет тебя вон и даже не поморщится. Поблажек не жди.

Хэ Ян сглотнул, чувствуя, как по спине пробежал холодок, а в висках глухо застучала кровь, и перевёл взгляд на пустую сцену. Там, в полумраке, освещённая лишь одиноким софитом, лежала она — бутафорская квартира с голыми стенами и одиноким стулом. Через несколько минут он должен был шагнуть туда и умереть — пусть понарошку, пусть на несколько минут, но умереть по-настоящему, впустив в себя всю ту боль, что копилась годами.

http://bllate.org/book/16098/1609853