Шэнь Чан Ань замер на мгновение, переваривая услышанное. Потом повернулся к Гао Шу Цзюань и искренне сказал:
– Тётя Цзюань, Вы правы. Я слишком просто всё представлял. Не подумал.
– Ничего страшного, – Гао Шу Цзюань, наоборот, принялась утешать его. – Ты здесь ещё немного поработаешь, и сам увидишь много такого, с чем раньше не сталкивался. Не бери в голову.
Шэнь Чан Ань криво улыбнулся, но спорить не стал. Он отвернулся от окна, стараясь больше не смотреть на Сунь Цзя и его безмолвный диалог с деревом, и зашёл в комнату.
Там уже были Чэнь Пань Пань и Сюй Цзэ. Сюй Цзэ, по своему обыкновению, в позе мыслителя, подперев голову рукой, изучал развёрнутую газету. Чэнь Пань Пань, высунув кончик языка от усердия, заполняла какой-то длинный формуляр.
– Чан Ань, пришёл! – обрадовалась она, увидев его, и отложила ручку. – Ну что, того мужчину, который в обед прыгать собрался, спасли?
– Спасли, – Шэнь Чан Ань плюхнулся на своё кресло. – А ты откуда уже знаешь?
– Да у нас тут, – Чэнь Пань Пань скривила губы. – Любое событие за полдня весь город облетает. Слухи, сплетни – всё моментально разносится, – она понизила голос. – И уже всякую чушь несут: мол, на мужика бес нашёл, потому он и полез. Призраки, понимаешь ли.
– Да какие призраки, – фыркнул Шэнь Чан Ань, выуживая из ящика стола потрёпанную брошюру по духовно-нравственному воспитанию. – Если бы они и были, то солнца должны бояться. Во всех фильмах так: пропел петух, взошло солнце – и вся нечисть разбегается. А сегодня в обед такое пекло стояло, что асфальт плавился. Если бы там реально черти водились, вопрос: кто кого хотел убить – мужик себя или черти самоубиться решили?
– О, – Чэнь Пань Пань оживилась и схватилась за телефон. – А это хороший аргумент! Я сейчас пойду в чат и этим долбо... этим товарищам, которые про чертей городили, так и скажу! Пусть знают!
– В спорах, – Шэнь Чан Ань перелистнул страницу методички, даже не взглянув на неё. – Люди редко переубеждают друг друга. Чаще просто разжигают ссору, а потом оба ходят злые, как черти, – он поднял взгляд на Чэнь Пань Пань и спокойно, с расстановкой, произнёс: – Запомни: "Пусть другие злятся, а я злиться не стану. Ведь если от злости заболеешь, никто за тебя болеть не будет" (1). Лучше вместо тысячи слов написать просто: "Ага" или "Ну, допустим". Или: "Ты, как всегда, прав". И дело с концом.
– А я-то думала, ты скажешь: "Если можешь дать в морду – не трать время на слова", – удивилась Чэнь Пань Пань, но послушно стёрла набранный было гневный ответ и отправила ёмкое: "Ага, ну допустим, ты как всегда прав".
– Я же дитя девятилетки (2), приличный, воспитанный человек, – Шэнь Чан Ань ткнул пальцем в разворот брошюры, где крупными иероглифами было напечатано: "Гармония превыше всего" (3). – Зачем мне руки распускать? Я за мир во всём мире. И мир, надеюсь, ко мне тоже с уважением.
Чэнь Пань Пань ошеломлённо уставилась на нег:
– ...
Ну да, Чан Ань у нас, конечно, парень видный, статный, красивый, спору нет... но наглости, или, скажем так, здорового пофигизма, ему не занимать.
Около трёх часов дня Шэнь Чан Ань услышал со двора женский плач – не просто всхлипывания, а настоящие, душераздирающие рыдания. Он встал и подошёл к балкону.
Внизу, у того самого большого дерева, стояла женщина с наполовину седыми волосами, собранными в небрежный пучок. Она трясла за руку Сунь Цзя и сквозь слёзы уговаривала его:
– Цзя Цзя, послушайся, пойдём домой со мной, а? Пойдём, сыночек!
Но Сунь Цзя стоял как каменный, не двигаясь с места. Он даже не смотрел на мать. Его отсутствующий, остекленевший взгляд был устремлён куда-то в крону дерева, а губы беззвучно шевелились, бормоча что-то своё, известное только ему одному.
Видя это, женщина, мать, вдруг обессилено разжала пальцы, выпустила его руку и – рухнула прямо на землю, на пыльный асфальт. И зарыдала, завыла в голос, уже не сдерживаясь, не стесняясь ни прохожих, ни своего больного сына. Это был крик отчаяния, достигшего самого дна. Казалось, все годы непосильного груза, боли, страха и безнадёжности, что она тащила на своих плечах, вдруг разом обрушились на неё, сломав последний хребет, и теперь она лежала, раздавленная, и кричала, захлёбываясь слезами.
– Цзя Цзя! – кричала она, задыхаясь. – Твой отец заболел, тяжело заболел! А если так дальше пойдёт, если мы с отцом умрём, ты что делать будешь?! Кому ты будешь нужен?! А?!
Бессмысленный, непонимающий юноша, стоящий столбом и бормочущий с деревом. И старая, согнутая годами и горем женщина, рыдающая у его ног. Отчаяние накрыло их, как густая тень от того самого дерева, под которым они стояли. Тень падала на них, делая их фигуры какими-то нереальными, призрачными. Шэнь Чан Ань, глядя на эту сцену сверху, почувствовал, что никогда, ни за что не сможет до конца понять, что она чувствует, что они оба чувствуют. Чужая боль – она и есть чужая.
Внутри у него всё сжалось. Первым порывом было броситься вниз, помочь, утешить, сделать хоть что-то. Но какая-то внутренняя сила, почти интуиция, удержала его на месте. Не сейчас. Не надо. Там, внизу, сейчас происходит что-то слишком личное, слишком интимное, чтобы вмешиваться постороннему.
Так он и стоял, молча, пока женщина, наконец, не выплакалась, не поднялась с колен, не взяла своего потерянного сына за руку и не повела его прочь со двора. Они уходили медленно, мать – согнувшись ещё сильнее прежнего, сын – всё так же безучастно глядя перед собой. Их тени на раскалённом асфальте сливались в одно причудливое, уродливое пятно.
Когда рабочий день подошёл к концу и коллеги разошлись, Шэнь Чан Ань, как всегда, задержался, чтобы проверить, всё ли выключено и заперто. Он защёлкнул замок на двери кабинета и начал спускаться по лестнице. Но на полпути его ноги сами собой остановились. Он снова, сам не зная зачем, повернул голову и посмотрел в сторону того самого большого дерева, к которому днём приходил Сунь Цзя.
________
1. 别人生气我不气，气出病来无人替 (biérénshēngqìwǒbùqì, qìchūbìngláiwúréntì) – литературный перевод – "Пусть другие злятся, а я злиться не стану. Ведь если от злости заболеешь, никто за тебя болеть не будет" – современная народная поговорка, часто встречающаяся в рекомендациях по психологической саморегуляции и даже в песнях. Выражает идею важности душевного спокойствия и нерастрачивания нервов на пустые конфликты.
2. 九年义务教育的好孩子 (jiǔnián yìwù jiàoyùdehǎoháizi) – литературный перевод – дитя девятилетки – ироничное самоназвание, отсылающее к системе обязательного девятилетнего образования в Китае. Фраза "хороший ребёнок, прошедший девятилетку" подразумевает, что человек усвоил базовые нормы морали и социального поведения, поэтому не станет опускаться до драк и ругани. Используется здесь с самоиронией.
3. 以和为贵 (yǐ hé wéi guì) – литературный перевод – гармония превыше всего – конфуцианская максима, одно из ключевых понятий китайской этики и философии. Буквально: "Считать гармонию самым ценным". Выражает идею, что в любых отношениях – семейных, общественных, международных – главной целью должно быть достижение гармонии, согласия, избегание конфликтов. Часто используется в бытовом и официальном дискурсе.
http://bllate.org/book/16518/1503538
Готово:
