Она сделала еще один виток красной нитью, опустив глаза, и внимательно слушала женщину, сидящую рядом. Эта женщина вышла замуж всего несколько лет назад, у нее был открытый характер, она могла поболтать с кем угодно, а с ней, казалось, говорила без умолку.
Женщина сказала:
— По мне, так это просто удивительно. Человек, который пропал столько лет назад, вдруг вернулся. Хотя для тебя это, безусловно, хорошая новость.
Женщина сказала:
— Я его еще не видела, но все в деревне говорят, что Цинвэнь красивый и вы с ним отличная пара. Что такое? Ты не рада?
Она по привычке молчала.
Прошло так много времени, что она уже давно забыла, как говорить.
Пальцы скрутили красную нить, ее глаза внимательно всматривались в нее. Этот красный цвет постепенно проникал в ее взор.
Кровавые воспоминания нахлынули одно за другим.
Она все время думала, почему ошибки, совершенные в молодости, она должна искупать всю свою жизнь…
Видимо, тот человек был ее роком. Семь чувств и шесть желаний, корень страстей опутал ее, она не смогла их преодолеть, и теперь оказалась в бездне.
Лучше бы они никогда не встречались.
Перед Дзэн-Хидден Вэлли, на каменных ступенях, стоял тот юноша с заколкой для волос в руках. Его улыбка была застенчивой, а глаза не решались встретиться с ее взглядом. Кленовый лес пылал огнем, и ее платье в тот день было алым, как будто готовым вспыхнуть.
Как она могла принять вещь, к которой прикасался простой смертный? Ей было противно.
Позади раздались насмешки женщин-учениц из секты Суйнюй. Ничтожный юноша-смертный застыл на месте и глупо почесал затылок, не зная, что делать.
Даже спустя столько времени она могла вспомнить его тогдашний облик.
Правда, до глупости простодушный, одновременно жалкий и смешной…
Только вот в конце концов жалкой и смешной стала она сама.
Кем он себя возомнил? Как посмел заставить ее отказаться от всего — отречься от секты, бросить культивацию, отвергнуть небесный Путь?
И как он посмел, оставив ее с пустыми руками, бросить?
В ту ночь, когда клан лис вторгся в деревню, они бежали всю ночь до Дзэн-Хидден Вэлли, свалились в колодец и случайно наткнулись на дорогу.
…Только вот в конце той дороги их ждала смерть.
Кроваво-красные глаза того эксцентричного шаочжу[1] клана лис, казалось, источали яд. Белая змея у его ног обвилась вокруг ее талии. Рядом стояло больше десятка лисов, ожидая зрелища.
Мрачная потайная комната, пустынный коридор. Ее душили, и в самый унизительный момент единственным, кто мог ее спасти, был тот простак.
Шаочжу лисов усмехнулся:
— Парень, ты не обделен женским вниманием, но нельзя быть слишком жадным. Давай так: из этих двух женщин ты можешь спасти только одну. Кого выберешь?
Кого выберешь?
На самом деле он никого не мог спасти. Она знала, что любой исход означал смерть, но в тот миг ее взгляд все равно устремился к нему. От боли из глаз невольно потекли слезы. Холод змеиного тела, страх смерти, парализовавший разум… она смотрела на него с мольбой.
Она была жалкой и несчастной, но он, как ни странно, сохранял поразительное спокойствие. Возможно, это был самый спокойный и самый холодный миг в его жизни.
И этот миг он подарил ей.
Ушуан следовала за ними и при прыжке в колодец сломала ногу. Девочка все время утирала слезы рукавом, но даже под угорозой смерти не издала ни звука.
Ван Цинвэнь в последний раз взглянул на нее, раскрыл рот и что-то сказал. В тот миг багровая пелена уже застилала ей глаза, она ничего не видела, только слышала легкий шорох.
Затем лисы тихо захихикали.
Ван Цинвэнь, держа на руках Ушуан, побежал обратно по той дороге, по которой они пришли.
Он оставил ее.
Шаочжу лисов на мгновение опешил, затем в голосе его зазвучала усмешка:
— Вы, люди, и вправду... занятные. Не волнуйся, я отомщу за тебя. Они оба умрут.
Занятно.
Змеиное жало уже коснулось кожи, а в ее мире была лишь пустота.
Руки впились в землю, ногти сломались, из-под пальцев сочилась кровь, боль притупилась.
Осталось лишь недоверие и ощущение абсурда, наполнившие сердце.
В конце концов ее все же спасли. Когда огромная змея уже готова была заглотнуть ее, маленький монах из Дзэн-Хидден Вэлли привел людей и спас ее.
В последующие годы она исходила все горы и реки, но так и не смогла больше встретить ни Ван Цинвэня, ни Ушуан. Свою дочь, рожденную через десять лунных месяцев, она положила в бамбуковую корзину и оставила у ворот секты Суйнюй, а затем вернулась в деревню.
Не могла найти — значит, будет ждать. Ван Цинвэнь ведь был почтительным сыном. Жизнь человека так длинна, в конце концов она дождется его.
Когда вспоминаешь прошлое сквозь время, все кажется туманным и расплывчатым. Но некоторые вещи остаются ясными. Три слова, которые Ван Цинвэнь произнес тогда, раскрывая рот, вероятно, были «прости меня».
Но я не прощаю тебя.
***
Паланкин, покачиваясь, пробирался по горной тропе. Преодолев реки и перевалы, проделав путь в несколько тысяч ли, он наконец вернулся в родные края.
Носильщики паланкина вытирали пот рукавами. Хоть они и устали до седьмого пота, ступив в этот лес, все вдруг почувствовали ледяной холод.
Этот холод, казалось, проникал в самое сердце.
— Дажэнь[2], это здесь?
— В этом лесу такой густой туман... Дажэнь, вы уверены, что мы не заблудимся, если войдем?
Из паланкина донесся голос средних лет, мягкий и нежный:
— Мм, именно здесь. Идите вперед.
Носильщики, хоть и были напуганы, собрались с духом и сделали шаг вперед.
В тумане лунный свет казался особенно пронзительным. Тени деревьев громоздились друг на друга, создавая жутковатую, пугающую атмосферу.
Вороны хлопали крыльями, проносясь мимо. Даже такое легкое движение сильно пугало людей. Чем дальше они углублялись в лес, тем он становился страннее. Когда же они обнаружили, что на могучих деревьях висят какие-то шелковичные нити, носильщики пришли в еще больший ужас.
В скудном лунном свете эти нити были настолько белыми, что у людей волосы вставали дыбом. Они свисали одна за другой, очерчивая изящные силуэты, словно парящие в воздухе женщины-призраки.
— Д-д-д-да... дажэнь, м-м-мне кажется, с этим лесом что-то не так.
Из паланкина высунулась рука, отодвинула занавеску. Находившийся внутри выглянул, чтобы посмотреть наружу, и нахмурился:
— Я не был здесь много лет. Многое изменилось.
Носильщики не решались идти дальше:
— Дажэнь, нам еще идти вперед?
Он успокоил их:
— Ничего страшного, продолжайте идти.
Но как только он произнес эти слова, внезапно налетел порыв зловещего ветра, принесший смутный запах крови и разложения.
Все застыли на месте.
…А затем те свисающие серебряные нити бешено задвигались, словно обезумев.
— А-а-а!!
Один из носильщиков даже не успел вскрикнуть, как серебряная нить пронзила его горло. Все его лицо посинело, он завалился назад, глядя в никуда немигающими глазами.
— Убийство!
Трое остальных истошно завопили от ужаса. Им было уже не до паланкина, они бросили его и хотели бежать.
Но никто не смог убежать. Серебряные нити заполонили весь лес, слой за слоем окутывая их, образуя три огромных кокона, повисших в воздухе.
Тук.
Паланкин внезапно рухнул на землю, от удара у сидящего внутри закружилась голова. Не успел он даже сообразить, что произошло, как почувствовал, что паланкин кто-то тихо приподнимает. Множество тонких длинных предметов, подобно змеям, просочились сквозь занавески и добрались до его ног.
— Это... что это?
Снова поднялся тот самый зловещий ветер.
Он смутно услышал шелест развевающейся одежды. В лунном свете туман над лесом начал рассеиваться с приходом одного человека, таять между небом и землей.
Длинные, до самых щиколоток, черные волосы касались зеленой травы. Ее платье было алым, как в те годы. Сорвав маску, служившую маскировкой в обычной жизни, она обнажила нестареющее лицо: черные глаза, алые губы, мертвенно-бледная кожа. Величие ее ничуть не померкло.
Шаг за шагом она шла, неся с собой жажду убийства.
Она приблизилась к паланкину, и на лице ее застыла безумная, ледяная улыбка. Она управляла серебряными нитями, вскормленными ее кровью и заполонившими весь лес, заставляя их одну за другой вползать внутрь паланкина.
Она хотела проникнуть сквозь его глаза и уши, заставить его желать смерти, но не иметь возможности умереть.
Она хотела проникнуть сквозь его кожу, исполосовать его плоть, вырезать узоры на костях.
Она хотела...
Она резко отдернула занавеску паланкина, желая увидеть его испуганное лицо… Но, разглядев сидящего внутри, она застыла с улыбкой на лице.
Это был не тот мужчина с чистым лицом из ее воспоминаний. Но тоже старый знакомый.
Некогда нежная кожа старой знакомой теперь ужасающе высохла, лицо избороздили морщины. Одежда же, напротив, была яркой — длинное синее платье.
Точно такой же наряд, как и в самую последнюю встречу.
Ван-и тихо смотрела на нее. В то же мгновение леденящая до костей боль разлилась по ее конечностям.
Сзади вдруг послышались шаги, множество людей приближалось к этому месту.
Ушуан сидела в паланкине, ее лицо покрывали глубокие морщины. Она смотрела на нее полунасмешливым взглядом, полным сочувствия или жалости.
Жалости?
Ван-и, осознав это, рассмеялась. Слишком поздно.
С какой стати ей нужна ее жалость? Какое право какая-то дешевка имеет ее жалеть? Пальцы сомкнулись на ее шее, сжимаясь все туже. Но взгляд Ушуан за все это время не изменился — насмешливый, сочувствующий.
Ван-и тихо произнесла:
— Если не могу убить Ван Цинвэня, убить тебя тоже подойдет. Ты правда думаешь, что они смогут меня схватить?
В уголках глаз женщины в красном платье проступили странные узоры, расползаясь на половину лица.
Ушуан не проронила ни слова.
Се Кэ и остальные медленно приближались, подняв факелы. Кто-то, увидев это, забеспокоился.
— Руки прочь!
— Злая тварь, сегодня тебе не уйти!
Они один за другим бросались вперед с мечами, но тут же оказывались опутаны серебряными нитями, не в силах пошевелиться. Бесчисленные нити в небе стали барьером, преграждая им путь. Похоже, здесь и вправду, как и сказала Ван-и, схватить ее было не так-то просто.
Ученики ломали головы в поисках выхода, не зная, что предпринять.
Серебряные нити буйствовали, с ними было действительно трудно справиться.
Лицо Ушуан с каждым мгновением становилось все бледнее. Все метались как угорелые!
Но Се Кэ не торопился. Он повернул голову и посмотрел на Шэнь Юньгу. Шэнь Юньгу тоже не спешил.
Они ждали.
И наконец из темноты выступила Цюнчу.
Лунный свет прорвал туман.
Фиолетовое платье девушки, ее растерянный взгляд. Она тихо позвала:
— Мам?
Голос ее был легким, как падающий снег, словно она боялась разбудить этот сон, эту встречу под звездным небом.
В этот миг в мире воцарилась тишина. Ученики застыли в оцепенении.
Женщина в красном тоже застыла. Все ее тело окаменело, рука, сжимавшая чужое горло, больше не находила в себе сил давить.
Цюнчу, словно во сне, шаг за шагом шла сквозь толпу.
— Почему ты не обернешься? Не хочешь на меня смотреть?
Казалось, она то ли плачет, то ли смеется.
— Я уже давно подозревала, что это ты. Каждый раз приходила к тебе, а ты прогоняла меня. Неужели нужно было заставлять меня выманивать тебя вот так? Обернись же! Посмотри на меня! — вдруг закричала она, и глаза ее покраснели.
Но на все ее вопросы не последовало ответа.
Цюнчу, стиснув зубы, рукавом смахнула навернувшиеся слезы.
— Ван-и? До чего же смешно. Ты даже фамилию сменила на «Ван» ради того ничтожного и бессердечного мужчины? Цюн Суи, скажи, не дешевка ли ты? Он ведь никогда тебя не любил. Он вообще никого не любил. Он всегда любил только самого себя. И ты из-за такого эгоистичного типа довела себя до такого? За что? Почему я с самого рождения должна расплачиваться за ваши ошибки?
Говоря это, она разрыдалась.
Всегда яркая, как цветок, всегда смеющаяся надо всем миром, сегодня ночью она сорвала с себя все маски. Опустившись на корточки перед незнакомкой, что стояла к ней спиной, она закрыла лицо руками и горько зарыдала.
За что? Почему с самого рождения все так несправедливо? Вечно самая тяжелая работа, самые горькие дела, самая плохая еда, вечные издевательства и унижения.
За что? Что она сделала не так, чтобы в итоге стать такой грязной, внушающей отвращение даже самой себе?
Пальцы медленно разжались.
Она закрыла глаза, пряча все эмоции.
Ушуан, чья жизнь висела на волоске, смотрела на нее с непонятной улыбкой.
Женщина в красном обернулась. Волосы ее ниспадали водопадом, от нее исходил тонкий аромат, манящий и ледяной одновременно.
Цюнчу услышала шаги и сквозь опухшие от слез глаза увидела край красного платья.
Сверху донесся вздох.
Она, замерев, подняла голову, желая разглядеть ту, кого искала с детства, но слезы застилали взор. Она видела лишь половину лица, покрытую дьявольскими узорами.
Серебряные нити, заполонившие весь лес, не смели приблизиться и на полшага, послушно сжавшись в стороне.
Цюнчу, шмыгая носом, давилась слезами и не могла вымолвить ни слова.
Женщина в красном протянула руку, желая коснуться длинных волос девушки, но в последний момент молча отдернула ее. Она тоже опустилась на корточки. Черные волосы рассыпались по земле, красное платье распустилось, словно цветок.
Цюнчу завороженно смотрела на нее.
Та вытерла слезы с ее уголков глаз и, словно вздыхая, произнесла:
— Ах ты, маленькая. В такие-то юные годы, и такие скверные мысли в голове?
Слезы Цюнчу еще не успели высохнуть.
Она была совершенно ошеломлена.
Женщина в красном улыбнулась. Черты ее лица были подобны инею, но во взгляде мелькнуло нечто похожее на нежность:
— Не надо губить себя, пытаясь разозлить меня, хорошо?
Она взяла руки Цюнчу в свои и, глядя, как сползает рукав, обнажая следы поцелуев, с грустью в глазах произнесла:
— Ни один из тех мужчин недостоин обладать тобой. Ты заслуживаешь, чтобы тебя любили многие.
Цюнчу все еще была в оцепенении.
Женщина в красном перевела взгляд и посмотрела на нож в руке девушки.
Лезвие было острым, в нем отражался холодный лунный свет.
Она невольно усмехнулась:
— Слишком очевидно. Все нити в лесу — мои глаза. Как только ты вышла, я сразу увидела этот нож. Такая неосторожная. Как ты собиралась меня убить?
Цюнчу поджала губы.
Женщина в красном внимательно вглядывалась в ее черты, словно пытаясь навсегда запечатлеть их в своем сердце.
— Когда ты родилась, я толком и не посмотрела на тебя. Я действительно никудышная мать.
Она взяла руку Цюнчу и направила лезвие вверх, улыбаясь рассеянно:
— Я чувствовала неладное, но все равно решила выйти. Хотела рискнуть. Если бы там оказался тот бессердечный негодяй, я бы покончила с ним сегодня ночью. А если нет... подстроить такое могла, наверное, только ты. Выйти и увидеть тебя — тоже хорошо.
Она приставила нож к своей груди:
— Я стольким тебе обязана. Мать должна хоть что-то для тебя сделать. Ты хочешь убить меня?
Глаза ее изогнулись в улыбке.
— Хорошо, моя девочка.
Лицо Цюнчу побледнело. Лезвие медленно входило в грудь, и сочащаяся кровь окрашивала и без того алое платье в черный цвет.
Цюн Суи... Как давно она не слышала этого имени? Когда-то, оборвав свою культивацию, она отсекла все.
Теперь, наверное, только ее дочь помнит это имя.
Все кончено. Действительно все кончено.
Она медленно закрыла глаза. С угасанием ее жизни серебряные нити, заполонившие лес, тоже начали исчезать, превращаясь в пепел, мерцающий в темноте.
Кровь стекала на руки, пепел падал на тело.
— ...Нет.
Цюнчу, ошеломленная, смотрела на происходящее.
«Хорошо, моя девочка».
Это был исход, которого она хотела, но в нем не было той удовлетворенности, которую она себе представляла.
Цюнчу молча оттолкнула безжизненное тело, поднялась на ноги и произнесла сама себе:
— Ты что это делаешь? Думаешь, я растрогаюсь? Смешно. Ты сама пришла, мне даже рук марать не пришлось. Я рада до смерти.
Она вытерла кровь с руки рукавом:
— Знаешь, кем на самом деле был Ван Цинвэнь? В итоге он никого не спас. Побоялся, что двоюродная сестра будет обузой, бросил ее в том углу и сбежал один. Поняла теперь, кому ты отдала свое сердце? Просто умора.
Один из учеников дворца Чиян растерянно смотрел на происходящее, не в силах собраться с мыслями, и наконец тупо спросил:
— Она что, плачет?
Эти слова ветром донесло до ушей Цюнчу. Та, словно потеряв душу, машинально ответила:
— Врешь.
Ученик почесал затылок: «...Но ты ведь и правда плачешь».
У Цюнъянь из секты Суйнюй тоже было странное лицо, когда она смотрела на мертвую женщину в красном. В душе ее бушевали штормы. Только что никто не смел говорить, но теперь несколько учениц секты Суйнюй пришли в себя.
— Та женщина... мать Цюнчу?
— А, это же Цюн-чанлао.
После этого воцарилось долгое молчание.
Затем кто-то, неизвестно, произнес:
— Я помню, много лет назад Цюн-чанлао тоже гремела на весь мир.
Шэнь Юньгу присел на корточки, пальцем подцепил щепотку пепла. В его светлых глазах не читалось никаких эмоций:
— Она и вправду вскармливала шелкопрядов своей кровью.
Се Кэ спросил:
— Но почему погибли те десять человек? Разве она не ждала Ван Цинвэня?
Шэнь Юньгу, немного подумав, ответил:
— Возможно, потому что в тот день ты сжег это место.
Се Кэ: «...»
«Что за чушь?»
Это дело разрешилось словно во сне.
Последним заданием, которое он получил, было проводить Ушуан обратно.
Куда делась Цюнчу, никто не знал.
У старой женщины действительно была травма ноги. В обычные дни, когда она подметала пол, этого было не видно, но при ходьбе становилось заметно — она сильно прихрамывала.
Се Кэ поручили проводить ее. Он попытался помочь, но старуха не приняла помощь.
Се Кэ было все равно. Сейчас он думал только о том, чтобы поскорее вернуться в Дзэн-Хидден Вэлли, пройти по тому тайному ходу на Северную гору и одолжить немного буддийского огня.
Поднимаясь по ступеням, старуха была особенно осторожна. Ее глаза смотрели на прилегающий кленовый лес, мутный взгляд был задумчив.
Се Кэ мельком глянул на нее и внезапно вздрогнул. На лбу Ушуан клубилась черная аура — явный признак близкой смерти.
Ушуан было всего около сорока, но она уже так состарилась…
Она вместе с Се Кэ вернулась в тот дворик.
Старуха, видимо, чувствуя приближение смерти, изо всех сил вцепилась в рукав Се Кэ, не давая ему уйти. Се Кэ, делать нечего, пришлось задержаться в ее убогой комнатушке.
Старуха, дрожа, уселась на стул и сказала:
— Я скоро умру.
Се Кэ:
— Угу.
На лице старухи вдруг появилась странная улыбка, немного самодовольная. Из-за морщин это выглядело даже жутковато. Она поманила его пальцем: глаза уже почти ничего не видели, различали лишь смутное пятно:
— Подойди-ка поближе, я скажу тебе один секрет.
Се Кэ подошел.
Ушуан тихонько хмыкнула:
— Я скоро умру, если не расскажу это, так и будет грызть изнутри. Ей, видно, до самой смерти не дождаться своего Цинвэнь-гэгэ. Потому что Цинвэнь-гэгэ... давно умер. Умер в том тайном ходе. Змея его тогда... ам — и съела.
Ее улыбка медленно угасла. На лице смешались злоба, зависть, печаль, и все это вылилось в сдавленное рыдание.
Всю жизнь терзалась, а в конце концов поведала все чужому человеку.
— Я той девчонке сказала, что Цинвэнь-гэгэ бросил меня одну на том повороте и ушел. Он и правда ушел один. Только не к выходу.
Из уголков глаз Ушуан медленно сочилась влага. Старость стирает воспоминания, но эту картину она забыть не могла.
Он держал ее на руках. Она была и счастлива, и горда. Но этому чувству суждено было оборваться на том самом повороте.
Он опустил ее на землю. Взгляд его был серьезным и решительным:
— Ушуан, сейчас ты иди прямо по этой дороге и сможешь выбраться наружу.
Она опешила:
— А ты? А ты, Цинвэнь-гэгэ?
В памяти всплыл тот юноша с теплой улыбкой. Он потрепал ее по волосам, ничего больше не сказал, поднялся и побежал обратно по той же дороге.
В тот миг всю ее радость словно окатили ледяной водой. Она, замерев, протянула руку, но поймала лишь ветер.
На самом деле он и не думал выбираться живым вместе с Ушуан.
Он думал остаться там и умереть вместе с другой.
Наконец-то она скоро умрет… Та женщина тоже умерла.
Се Кэ слегка опешил, но внимательно дослушал последние слова.
Так он вернулся... Он, оказывается, вернулся!
Душераздирающий крик, вся боль и отчаяние целой жизни, выплеснулись в горестном плаче.
Нравится глава? Ставь ❤️
[1] Шаочжу (少主) — «молодой господин», «наследный принц» клана или секты. Титул для прямого наследника главы клана, секты (или того, кто официально назначен следующим лидером). Обладает высоким статусом и властью. В культивационных новеллах так обычно называют сыновей или главных учеников лидеров фракций.
[2] Дажэнь (大人) — универсальное уважительное обращение к вышестоящему лицу, начальнику, господину или тому, кто обладает более высоким статусом. В зависимости от контекста может переводиться как «ваша милость», «господин» или просто использоваться как часть обращения к персонажу, чей титул или должность неизвестны или не указаны.
http://bllate.org/book/17036/1593608
