Линь Сяолюй прошёлся по кухне, прикидывая, что где лежит, и в целом разобрался с местным хозяйством.
В кухне топилась печь, и здесь было куда теплее, чем снаружи. Линь Сяолюй прикинул, сколько в доме едоков, и зачерпнул муки. Чжао Ху заметил, что тот набрал слишком скромно, и собственноручно бухнул в миску ещё один половник.
Линь Сяолюй засомневался.
— Может, всё-таки разбавить мукой грубого помола?
Он же видел: в кухне есть зерно попроще.
— Нет.
Чжао Ху решил твёрдо. Он вкалывал, зарабатывал эти жалкие медяки, а в итоге они уходили не пойми в чей живот. Так пусть лучше оседают в их собственных животах.
Значит, будут есть только белую муку и белый рис. Невестка же велела его мужу готовить? Вот и отлично. Будут готовить — и заодно откормят его мужа как следует. С чего он такой тощий? Поднимешь на руки — а веса совсем нет, одно пустое место. Так не пойдёт.
Сказав это, Чжао Ху распахнул дверцу шкафчика, сгрёб четыре яйца и с хрустом разбил их в миску. Решил, что маловато, и вытащил ещё четыре штуки. Линь Сяолюй смотрел на это, и у него слегка дёргался глаз.
Восемь яиц за раз! За всю свою жизнь он не видел, чтобы в его семье разбивали сразу восемь яиц!
— Ладно, я разожгу огонь. Но одними лепёшками сухомятку жевать — дело такое. Давай ещё рисовой каши сварю.
С виду Линь Сяолюй был спокоен, но в душе он уже выпал в осадок. Завтрак в доме Чжао выглядел богаче, чем новогодний ужин в его родной семье!
Чжао Ху было плевать. Он столько лет горбатился, а ему даже на собственную свадьбу денег не дали. Никакой экономии. Хочу — и ем.
Интересно только, сколько мать сможет это терпеть. Но пока их не гонят, он в горы за дичью ни ногой. Будет сидеть тут со своим мужем, вкусно есть и сладко пить.
С раннего утра из кухни семьи Чжао потянуло сытным духом. В большом чугунном котле булькала рисовая каша, а на маленькой глиняной печурке рядом пеклись лепёшки.
Лепёшка размером больше хорошей тарелки аппетитно золотилась на сковороде. Линь Сяолюй не стал её резать, а прямо с пылу с жару протянул Чжао Ху:
— На, попробуй первую. Те, что с краю сковороды, всегда самые вкусные.
Чжао Ху взял, даже не поморщившись от жара. Свежая лепёшка была хрустящей снаружи и нежной внутри, маслянистой. Чжао Ху ощутил нечто новое: ему отродясь не перепадала привилегия есть прямо у печи.
Эта лепёшка была в сто раз душистее, чем стряпня Дин Гуйхуа. Даже когда Чжао Ху собирался в горы на промысел, мать пекла ему сухие лепёшки из муки пополам с отрубями, без капли масла. Твёрдые, хоть гвозди забивай.
Чжао Ху отломил кусок и поднёс к губам Линь Сяолюя.
— Ешь давай.
Линь Сяолюй смутился: что за манеры — кормить с рук? Но Чжао Ху пододвинул кусок ближе. Линь Сяолюй быстро глянул на дверь — в доме ещё никто не встал, — и осторожно взял угощение губами.
Чжао Ху будто открыл новую забаву. Откусит сам — и тут же суёт Линь Сяолюю. А потом и вовсе велел:
— Погоди пока с лепёшками. Давай сначала яичницу сболтаем, поедим спокойно.
— А как же мама и остальные? Ждать не будем? — спросил Линь Сяолюй.
— Завтракаем мы не вместе, каждый встаёт когда хочет.
Линь Сяолюй подумал: и правда. Быстро приготовил яичницу. Зимой-то свежих овощей днём с огнём не сыщешь, а уж яйца вообще на вес золота. Дома у них и мечтать не смели о жареных яйцах просто так.
Сама по себе яичница пахнет божественно, и мудрить с ней не надо. Линь Сяолюй покрошил зелёный лук наискосок и вывалил всё на сковороду.
Свернули яичницу в горячие лепёшки и съели пополам. Управившись с едой, налили по миске рисового отвара. Утренняя трапеза легла в желудок удивительно ладно и тепло.
Чжао Ху давно не ел с таким удовольствием. Аппетит у него был зверский, но Дин Гуйхуа вечно готовила впритык, и он наедался лишь на семь десятых*. А теперь у него свой муж, и едят они как душе угодно.
Да что там Чжао Ху — даже Линь Сяолюй наелся до отвала. Они вдвоём пекли у печи и тут же ели, одну за другой, пока наконец не оставили для остальных четыре лепёшки. По одной на каждого члена семьи.
Они уже давно закончили трапезу, а в доме всё ещё никто не просыпался.
Зимой старуха Чжао и без того не жаловала ранние подъёмы. Про Дин Гуйхуа и говорить нечего: раньше именно она вставала ни свет ни заря готовить завтрак. Теперь, когда появился Линь Сяолюй, ей незачем было подниматься с постели, и она блаженно нежилась под тёплым одеялом.
Дин Гуйхуа разбудил запах. Она пнула лежащего рядом Чжао Шуаньцзы:
— Эй, чуешь, чем пахнет? Что там эта вторая семейка настряпала? Аромат-то какой. Или мне кажется, или жареными яйцами пахнет?
Чжао Шуаньцзы тоже был ленив. Он был старше Чжао Ху лет на семь-восемь и с детства рос единственным драгоценным сынком, пока не появился Чжао Ху. Даже глаз не открывая, он промычал в ответ:
— Ну встань, поешь, если хочешь.
Дин Гуйхуа разрывалась между желанием пойти проверить, что там наготовил Линь Сяолюй, и нежеланием вылезать из-под одеяла. За столько лет жизни в семье Чжао это был редкий случай, когда ей не надо было вскакивать первой. Она снова зарылась в тепло:
— Всё равно оставят нам поесть.
Солнце поднялось высоко. Чжао Ху и Линь Сяолюй давно были сыты. Линь Сяолюй убрал оставшиеся лепёшки в котёл, чтобы не остыли, и туда же отправил миску с остатками яичницы. Ему было немного неловко: они вдвоём умяли больше половины всей порции.
Чжао Ху же не испытывал ни малейших угрызений совести. Он поставил на маленькую печурку варево из кукурузной муки для Да Хуэя и Да Хуана. Так что в итоге и двое людей, и две собаки наелись до отвала.
Сытый Чжао Ху пребывал в отличном расположении духа.
— Может, прогуляемся на задний склон? Заодно и Да Хуэя с Да Хуаном проветрим.
— Давай.
Они собрались выгулять собак. Чжао Ху на всякий случай прихватил с собой заплечную раму для хвороста. Насчёт хвороста — дело десятое, но пусть будет за спиной.
Они вышли со двора. Да Хуэй крутился у ног Линь Сяолюя, скаля зубы в подобострастной улыбке. Линь Сяолюй уже перестал их бояться, зная, что ни Да Хуэй, ни Да Хуан не кусаются. Он даже протянул руку и легонько сжал ухо Да Хуэя. Мягкое и тёплое.
Линь Сяолюй незаметно для себя оставил ладонь на собачьем ухе — греть руки.
Они направились к заднему склону. Деревенские жители — народ работящий. Хоть зима и не такая хлопотная пора, все всё равно поднимаются спозаранку: подмести двор, покормить кур с утками или просто пройтись туда-сюда.
По пути им встретился односельчанин.
— Хуцзы*, ты чего так рано поднялся?
Чжао Ху улыбнулся в ответ:
— Ага, надо немного травы накосить.
— Ну да, козам-овцам надо чего-то подстелить.
Сосед украдкой разглядывал Линь Сяолюя. Тот в ответ лишь вежливо улыбнулся. Мужья в сопровождении собак направились дальше к холмам.
В деревне все знали, что старуха Чжао невзлюбила этот брак, мол, невестка ей попалась не по чину — гэр, а не девица. Ишь ты, спозаранку вдвоём попёрлись на гору за хворостом. А парень-то, похоже, работящий.
На самом деле, добравшись до склона, они и не думали работать. Чжао Ху выбрал местечко на солнцепёке, усадил Линь Сяолюя на землю и уселся рядом — греться. Линь Сяолюй растерянно захлопал глазами:
— А как же хворост? Разве мы не за этим пришли? Там выше надо пройти.
— Нет. Просто посидим на солнышке и скоро пойдём обратно.
Собаки же, едва очутившись на воле, тут же принялись носиться как угорелые. Глядя на них, Линь Сяолюй невольно рассмеялся.
К тому времени, как старуха Чжао и остальные наконец продрали глаза, лепёшки в котле совсем остыли. Яичница и подавно: холодная, она приобрела специфический запах сырости.
Однако, надо признать, стряпня Линь Сяолюя была искусной. Старуха Чжао велела Дин Гуйхуа подогреть лепёшки. Дин Гуйхуа обслужила свекровь, подав еду на стол.
Старуха Чжао держала в одной руке лепёшку, а другой подхватывала палочками яичницу.
— Ни свет ни заря — и уже яйца, лепёшки из белой муки. Вы поглядите, масла на них небось ухнуло — мерить не меряно. Никакого понятия об экономии. Разве так хозяйство ведут?
Чжао Гоудань уплетал так, что за ушами трещало, и рот блестел от масла. Линь Сяолюй ему, конечно, не нравился, но готовил он куда вкуснее, чем родная мать.
Дин Гуйхуа тут же подлила масла в огонь:
— Мама, так Сяолюй ещё молодой, руки пока не набиты — вот и не знает меры. Со временем научится.
Старуха Чжао фыркнула:
— По-моему, он у себя дома сладкой жизни не видел, а как к нам попал — давай транжирить без оглядки.
Ворчала она ворчала, но жевать при этом меньше не стала. Просто невзлюбила Линь Сяолюя в душе ещё сильнее.
А Чжао Ху с Линь Сяолюем тем временем грелись на солнышке у заднего склона. Да Хуэй с Да Хуаном наловили себе полёвок, наелись и угомонились. Тогда Чжао Ху быстренько нарубил охапку хвороста, и они с мужем неспешно двинулись обратно.
Время уже подходило к полудню. Многие сидели у порогов на солнечной стороне — грелись. Кое-кто сбился в кружки: рукодельничали и чесали языками.
Чжао Ху с Линь Сяолюем проходили мимо. Один из замужних гэров их окликнул и пошутил:
— Хуцзы, ну ты даёшь. Где ж это видано — только свадьбу сыграли, а ты уже мужа работать гоняешь?
Рядом сидящая женщина замахала Линь Сяолюю:
— Тебя ведь Сяолю зовут, верно? Иди-ка сюда, угощайся семечками.
Линь Сяолюй никого здесь не знал и стеснялся подходить. Он и в своей деревне Цзимин не любил толкаться в людских сборищах. Он поднял взгляд на Чжао Ху. Тот улыбнулся:
— Мой муж у меня стеснительный.
Женщина, смеясь, потрясла горстью семечек и зазывно махала рукой:
— Да иди же ты! Свои, с огорода выращенные. Не стесняйся.
Линь Сяолюй подошёл. И лучше бы он этого не делал. Кумушки и замужние гэры, занятые разговорами, тут же взяли его в оборот и не отпускали. Вопросы посыпались градом: «Сколько годков-то?», «А сам из какой деревни будешь?»…
Линь Сяолюй едва успевал вставить слово. На самом деле многие и так всё про него знали. Но когда люди годами живут бок о бок, любая новость в радость, любое свежее лицо — повод почесать языком. Что уж говорить о молодом муже, который только вчера переступил порог нового дома.
На свадьбе было полно народу, не разглядеть толком. А вот сегодня его уж точно надо было утянуть поближе и рассмотреть как следует. Вопросы задавали для проформы, а сами жадно разглядывали его внешность. Линь Сяолюй залился краской до корней волос.
Выручать его пришлось Чжао Ху. Он протиснулся ближе и вытянул мужа из круга:
— Дорогие тётушки и дядюшки, у моего мужа кожа тонкая*, хватит его смущать.
Тут же стрелки перевелись на самого Чжао Ху:
— Вы только гляньте на него! Женился — и сразу другим человеком стал. Уже мужа защищает!
Чжао Ху в ответ лишь усмехнулся:
— Мы пойдём. Время позднее, пора обед готовить.
Он взял Линь Сяолюя за руку и увёл. В другой руке Линь Сяолюй всё ещё сжимал злополучные семечки. В душе он корил себя почём зря: «Променял свободу на горсть семечек, как дурак!»
Чжао Ху поглядывал на него с усмешкой:
— Всё нормально. Просто всем хотелось посмотреть, как ты выглядишь.
Муж у него был точно глупый лисёнок: поманили горстью семечек — и попался, а потом его там трепали и мяли, как хотели.
Они уже отошли далеко, а кумушки всё глядели им вслед:
— А муж у Хуцзы — загляденье. Гляньте, глазищи-то какие, так и блестят. Детки у них знатные пойдут.
— И то верно, молодость своё берёт. Вроде тоже деревенские, а кожа-то белая, чисто нежный тофу.
— Ой, да куда тебе в твои-то годы с молодыми тягаться.
Все дружно рассмеялись.
— А муж-то новенький — работящий. И хворост натаскал, и домой торопится, обед готовить.
___
п/п
* «Наедался лишь на семь десятых» — в оригинале 七分饱 (ци фэнь бао). Устойчивое китайское выражение, означающее «слегка голоден, есть хочется ещё». Считается, что самая полезная привычка для здоровья — есть не до полного насыщения (十分饱 — на десять частей), а лишь на 70-80%. Но в данном случае это не сознательный выбор здорового образа жизни, а скупость матери, из-за которой Чжао Ху постоянно недоедал.
* «Хуцзы» — в оригинале 虎子 (Тигр). Иероглиф 虎 (Ху) означает «тигр». Суффикс -цзы придаёт уменьшительно-ласкательный или фамильярный оттенок. «Тигрёнок» или «Тигр» — распространённое обращение к парню с таким именем, особенно в деревне. В переводе оставлено «Тигр», так как это имя собственное, но в сноске стоит пояснить его буквальное значение для атмосферы.
* «Кожа тонкая» — в оригинале 面皮薄 (мянь пи бао). Китайское устойчивое выражение, буквально «тонкокожий». Означает «застенчивый», «легко смущающийся», «ранимый». Человек с «тонкой кожей лица» легко краснеет и остро реагирует на критику или чужое внимание. Противопоставление — «толстокожий» (厚脸皮) — бесстыжий, наглый.
Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: перевод редактируется
http://bllate.org/book/17222/1613310
Спасибо за перевод 💗