Линь Эрню вернулась домой с курицей в руках и с опухшими от слёз глазами. Ван Цяонян, увидев её, перепугалась:
— Что стряслось-то?
Линь Эрню выложила всё как есть про семью Чжао. Ван Цяонян, услышав такое, заметалась по дому, не зная, куда себя деть. Линь Маньцан и Ван Цяонян оба были людьми мягкими, безотказными, и кроме как паниковать, ничего поделать не могли.
А ведь когда сватались, говорили: семья хорошая, никто не ссорится. И что же? Не прошло и месяца после свадьбы, как молодых выгнали вон! Зимой, в горы! Не случилось бы беды.
Ван Цяонян извелась от тревоги, но помочь ничем не могла. Велела мужу идти в горы — авось набредёт на след молодых.
В доме Линь повисла мрачная тишина. Даже Линь Цзиван притих. Курицу, принесённую сестрой, он и не заикался просить приготовить: чуть что — вторая сестра могла и по морде съездить!
Город Сышуй окружали горы. Где там искать? Линь Маньцан пробродил по склонам несколько дней, но так никого и не встретил.
А нашла брата Линь Эрню совершенно случайно. Она увязалась с деревенскими в уезд за ламповым маслом и увидела на обочине Линь Сяолюя, торгующего бамбуком.
— Линь Сяолюй!
Линь Сяолюй поднял голову — надо же, вторая сестра!
— Сестрица!
Глаза Линь Эрню покраснели, и она бросилась обнимать брата:
— Куда ж ты пропал? Где ты был? Еле отыскали тебя! Ты нас до смерти перепугал! Выгнали из дома — и молчок? Зачем в горы-то попёрся? А вдруг простудился бы там насмерть!
Она вывалила на брата ушат упрёков. Линь Сяолюй оправдывался:
— Да хорошо там, в горах. Не говорили, чтобы вы не волновались. Я как раз на днях собирался домой зайти, повидаться.
Линь Эрню фыркнула и беззлобно стукнула брата кулаком по плечу:
— А раньше нельзя было весточку подать?!
Линь Сяолюй не смел перечить, боясь получить ещё. Они с Чжао Ху думали об этом. Синхуа от Цзимин не так далеко, родители рано или поздно узнают.
Но когда они ушли из семьи Чжао, денег у них не было совсем, а купить нужно было многое. Только сейчас, продавая бамбук, они скопили чуть больше двух лян серебра. Линь Сяолюй как раз собирался наведаться домой, и тут — сестра.
Линь Эрню ещё долго пилила брата за то, что скрыл такое важное дело.
— Всё, собирайся, — потянула она его за руку. — Поживёшь пока у нас. Нечего в горах мёрзнуть. А твой муж пусть на охоту ходит. Весной дом вам поставите.
Но Линь Сяолюй и думать не хотел расставаться с Чжао Ху. Да и в горах они так обустроились, что дома и вполовину не так уютно. Он осторожно, поглядывая на сестру, пробормотал:
— Да там, на горе, хорошо...
— Чего ж хорошего? — стукнула его по макушке Линь Эрню. — Холодина же! Домой поехали! Пусть твой один в горах кукует.
Чжао Ху, смекнув, что у него вот-вот уведут мужа, поспешно вмешался:
— Сестрица, а пойдёмте с нами на гору, сами посмотрите. Если вам не понравится — тогда пусть Сяолю у вас гостит.
Линь Сяолюй радостно закивал:
— Точно-точно! Сестрица, сходи с нами, сама увидишь. У нас тепло. Хуцзы кан сложил. Как дома — так сразу топим. Жара, как летом.
Линь Эрню не верила. Что может быть хорошего в горах зимой? Стужа, глушь.
Но, приглядевшись к брату, она заметила: одет он в тот самый новый халат, что справили к свадьбе, на шее — белый кроличий воротник. Лицо румяное, гладкое. Не похож на измученного голодом и холодом.
Линь Эрню немного смягчилась:
— Ладно, схожу посмотрю. Но если там неустроенно — домой пойдешь, к нам.
Линь Сяолюй просиял:
— Хорошо!
— Хозяин, держи! — окликнул их покупатель. Линь Сяолюй встрепенулся, взял монеты, быстро пересчитал.
К тому времени почти весь бамбук был распродан. Осталась лишь мелочь — по пять медяков за три штуки. Линь Эрню наблюдала за торговлей:
— И много этим заработаешь? И чего ради зимой горбатиться?
В её голосе слышалось недовольство. Ей не нравилось, что Чжао Ху заставляет брата мёрзнуть и копаться в мёрзлой земле.
Она перевела взгляд на две корзины — большую и малую. Видно, копали много. А ведь зимний бамбук поди найди. Сколько ж они по зарослям лазили?
Линь Сяолюй потянул сестру за рукав:
— Сестрица, я тебе потом всё расскажу.
Линь Эрню хмыкнула, но спорить не стала.
— Пойду скажу тётушке из нашей деревни, чтобы домой передали, что ты нашёлся.
Линь Сяолюй послушно кивнул. Линь Эрню легонько ткнула его пальцем в лоб:
— Вечно ты гнёшь палку в чужую сторону*.
Линь Сяолюй хитро улыбнулся:
— Зато она всё равно в твою сторону гнётся, сестрица.
Линь Эрню цокнула языком и, забрав кувшин с маслом, пошла искать односельчанку.
Вернулась она не с пустыми руками — несла горячий паровой пирожок. Деньги на него она скопила сама, по грошику. Диких трав на продажу насобирает на медяк-другой — вот и все заработки. Но, боясь, что брат в горах недоедает, она потратила целых два медяка и молча сунула пирожок Линь Сяолюю:
— На, ешь.
Линь Сяолюй расчувствовался до слёз:
— Сестрица, ты у меня лучше всех.
— Да ешь уже.
Линь Сяолюй разломил пирожок пополам:
— Сестрица, давай вместе. Иначе не буду.
Линь Эрню взяла свою половину. Пирожок был маленький, постный, но из белой муки. У них дома такое позволяли себе только по праздникам: на Новый год — пампушки или пельмени.
Линь Эрню пошла с ними за городские ворота. Линь Сяолюй был несказанно рад видеть сестру и болтал без умолку. Рассказывал, что торговля бамбуком идёт отлично, в день выручают до трёхсот медяков, а всего скопили уже больше двух лян серебра.
Линь Эрню поразилась:
— Так хорошо берут?
Глаза Линь Сяолюя сияли:
— Расхватывают! Пять медяков за пару. Первые дни дрались за него, сейчас чуть потише стало.
— Но это же какой труд... Зимой бамбук ох как нелегко найти.
Линь Эрню удивлялась, что за побеги можно выручить столько денег, но, представив, как брат на морозе ковыряется в ледяной земле в бамбуковой роще и из пяти ям находит один росток, она снова помрачнела, решив, что брат живёт как бедный родственник.
Она снова косилась на Чжао Ху: заставил мужа горе мыкать.
Но Линь Сяолюй, напротив, последнее время порхал от счастья.
— Да я и не копаю почти! — с жаром возразил он. — Это Да Хуан находит. Мы только выкапываем. Денег — полный кошель.
Но пока она своими глазами не увидит, где и как живёт брат, Линь Эрню не успокоится.
Слушать-то он складно рассказывает, да только сердце всё равно не на месте. Линь Сяолюй добавил, что уйти из семьи Чжао было даже к лучшему. Теперь всё, что заработают, — их собственное. А так пришлось бы половину старшему брату отдавать.
За разговорами они и не заметили, как добрались до гор. Чжао Ху плёлся позади, замыкали шествие две собаки. Поднявшись к хижине, Линь Сяолюй тут же засуетился, усаживая сестру в дом:
— Сестрица, присаживайся! Я Хуцзы попрошу кан растопить, тепло будет.
Чжао Ху уже возился в летней кухне, разводил огонь, чтобы вскипятить чай.
Линь Сяолюй крикнул прямо с порога:
— Хуцзы! Хуцзы! Затопи кан, пожалуйста!
— Ладно, сейчас, — донеслось в ответ.
В доме было зябко. Линь Эрню поёжилась и огляделась. Крохотная хижина сверкала чистотой. В глубине возвышался большой кан, застеленный несколькими новыми одеялами.
Прямо у входа примыкала бамбуковая пристройка — явно летняя кухня. Линь Эрню заглянула туда: аккуратными рядами стояли горшки и крынки, на земле лежали груды капусты и редьки. У стены высилась поленница аккуратно наколотых дров — видно, что запас на всю зиму.
Очень скоро в доме потеплело. Линь Сяолюй выставил перед сестрой угощение — сладости и засахаренные фрукты:
— Сестрица, пробуй. Недавно купили.
Линь Эрню придвинулась ближе и спросила шёпотом:
— Сяолю, скажи мне честно: как он с тобой обращается?
По всему видать, брат не бедствовал. Хоть и в лесу живут, а обустроились куда лучше, чем у них дома. И кан из сизого кирпича сложили — это же кирпичи с самого низа на горбу тащили.
Линь Сяолюй засмущался:
— Всё хорошо. Хуцзы меня во всём слушается. Он вообще-то на охоту собирался, но тут бамбук подвернулся, и до дома близко. Решили пока им торговать. Мы уже денег скопили.
— Ну и ладно. Но если он тебя обидит — сразу домой. Бросишь его, и дело с концом.
Кан разгорелся, и Линь Сяолюй прикрыл дверь в хижину. Чжао Ху с чайником в руках подошёл как раз в тот момент, когда изнутри донеслось грозное предупреждение сестры. Эта девица была не из робких, и у Чжао Ху внутри всё сжалось: а вдруг всё же уведёт мужа обратно в деревню?
Он специально заварил чай с имбирём и коричневым сахаром. Вежливо кашлянув, толкнул дверь:
— Сестрица, Сяолю, выпейте горячего, погрейтесь.
Линь Сяолюй взял чайник и наполнил пиалу для сестры:
— Сестрица, попей. Что хочешь на обед? Я приготовлю. У нас тут всё есть, ни в чём нужды не знаем.
— Да чего-нибудь попроще, — отмахнулась Линь Эрню.
— Тогда сварю «яньдусянь». Мне рецепт тётушка, что бамбук покупала, рассказала. Я сегодня как раз вяленого мяса прикупил.
— Ладно.
Линь Сяолюй и сам обожал зимний бамбук, но Чжао Ху не давал ему есть его много. Бамбук, конечно, вкусный, но для желудка тяжёлый. Объешься — будет живот болеть.
В доме стало совсем тепло, у Линь Эрню на лбу выступила испарина. Линь Сяолюй тут же подал ей свою лёгкую безрукавку:
— Сестрица, надень пока мою. В доме жара, а на дворе мороз. Потом ветром продует — простудишься.
Линь Эрню переоделась. Похоже, брат и правда устроился неплохо. И держался он куда свободнее, чем дома, где был тихим и немногословным. Видя, что у него всё хорошо, Линь Эрню наконец расслабилась.
— Хуцзы! Хуцзы! — крикнул Линь Сяолюй. — Сходи к ручью, проверь вершу. Может, рыба попалась? Я сестре приготовлю.
Чжао Ху отозвался и пошёл к ручью. Он поставил вершу ещё вчера, но зимой вода холодная, кто знает, есть ли там улов.
Линь Эрню отметила про себя: брат и правда изменился. Едва вернулись — и уже гоняет мужа туда-сюда. А ведь Чжао Ху на вид не подарок: вечно хмурый, насупленный, кажется, что к нему и не подступишься.
На лице Линь Эрню мелькнула довольная улыбка. Вот так и надо. Пусть только попробует обижать её брата — она с ним церемониться не станет.
Линь Сяолюй тем временем выставлял перед сестрой угощения — всё, что накупил на рынке за последние дни: сладкие лепёшки, засахаренные фрукты, орехи. Еды у них был полный дом.
Он позвал сестру опробовать новый кан:
— Сестрица, иди сюда! Кан уже прогрелся. На нём ещё теплее сидеть.
Линь Эрню никогда раньше на кане не лежала. У них дома в самые лютые холода разводили маленькую жаровню, но жечь дрова целыми днями ради обогрева считалось непозволительной роскошью. Деревенские жители скорее продали бы вязанку хвороста в городе за пару медяков.
Сидеть на тёплой лежанке было в новинку.
— И правда, вся прогрелась! Совсем не холодно! — удивлялась Линь Эрню.
Линь Сяолюй с гордостью заявил:
— Ага! Спать на нем — одно удовольствие. Сестрица, давай сегодня вместе ляжем. А Хуцзы пусть на старой кровати спит.
Линь Эрню рассмеялась:
— Давай.
___
п/п
* «Гнуть палку в чужую сторону» — в оригинале 胳膊肘往外拐 (гэбо чжоу вай вай гуай). Дословно: «локоть выворачивается наружу». Китайская идиома, означающая, что человек действует в интересах чужаков (например, семьи мужа), а не своей родной семьи. Линь Эрню шутливо упрекает брата в том, что он слишком привязан к мужу и дому Чжао. Линь Сяолюй парирует игрой слов: мол, локоть всё равно указывает на тебя, сестра.
http://bllate.org/book/17222/1614552
Спасибо за перевод 💗