Глава 46. Инцидент в Сяошэн. Часть VII
Пэй Цинъюнь не мог вымолвить ни слова. Синие вены вздулись на тыльной стороне его рук, он изо всех сил сопротивлялся, но перед Ло Сюем любое сопротивление было тщетно.
— Ты говорил, что у тебя высокий уровень совершенствования, — сказал Цзян Чжо. — Неужели ты не почувствовал присутствие моего доброго друга? Или все твои речи — лишь пустое бахвальство?
Пэй Цинъюнь был в отчаянии. За десятки лет совершенствования он ещё не сталкивался со столь сокрушительной мощью. Как бы он ни направлял духовную силу и внутреннюю энергию, он не мог освободиться от руки Ло Сюя, сжимавшей его горло.
— Похоже, его сила невелика, — сказал Ло Сюй, — да и храбрости маловато.
С каждым словом боль Пэй Цинъюня усиливалась. Ноги верховного магистрата оторвались от земли, лицо из красного стало багрово-фиолетовым, а глаза, которые недавно были устремлены на Цзян Чжо, вылезли из орбит и были полны ужаса. Цзян Чжо спрыгнул со стены и встал перед Пэй Цинъюнем.
— Чего так вытаращился? — спросил он. — Хочешь мне что-то сказать?
Глаза Пэй Цинъюня метались из стороны в сторону, он был готов ухватиться за Цзян Чжо как за спасительную соломинку. Но тут Ло Сюй слегка опустил взгляд:
— О?
Это простое «О?» так напугало Пэй Цинъюня, что его духовная сила и внутренняя энергия взбесились и беспорядочно заметались по телу. Он был всего лишь смертным — как ему выдержать такой разгул духовной силы? Его тело пронзила мучительная боль, в голове зашумело, ему казалось, что все его меридианы разрывает на части!
— Если тебе есть что сказать, говори, — приказал Ло Сюй, разжимая руку.
Пэй Цинъюнь с рухнул на колени. Его язык онемел, зубы ныли, тело сотрясала неконтролируемая дрожь. Он даже голову поднять не мог, не то что говорить!
— Ой, чего это он так перепугался? — спросил Цзян Чжо.
— Кто его знает, — ответил Ло Сюй. — Может, он боится этого талисмана Тайцина.
Он сорвал с руки «талисман Тайцина». Он только что нарисовал его, чтобы позабавить Цзян Чжо, и на нём было всего несколько кружков, но кто, кроме самого Тайцина, разберёт, настоящий он или нет? Главное, что он сработал. Ло Сюй, казалось, испытывал к Пэй Цинъюню искреннее отвращение. Он вытер пальцы бумажным талисманом, скомкав его без капли сожаления. Увидев, что он собирается выбросить талисман, Цзян Чжо остановил его руку веером:
— Лучше не выбрасывать его здесь. Отдай мне, хорошо? Ещё пригодится.
— Я нарисую тебе новый, — сказал Ло Сюй.
— Не нужно, — ответил Цзян Чжо. — Думаю, этот ещё рабочий, сойдёт.
Поскольку Цзян Чжо настаивал, Ло Сюй не стал возражать. Немного подумав, он расправил скомканную бумажку, чтобы талисман выглядел поприличнее, и только потом передал его Цзян Чжо. Тот убрал талисман, присел на корточки и коснулся запястья Пэй Цинъюня веером.
— Призрачный свисток я заберу, — сказал он.
Свисток тут же выпал из руки Пэй Цинъюня. Цзян Чжо поймал его, внимательно осмотрел и подумал: «Этот призрачный свисток похож на тот, что я видел на пике Ляньфэн, и тоже оказался в руках Цзин Луня. Похоже, это один и тот же свисток? Если так, выходит, он может активировать формацию призыва зла где угодно? В таком случае призрачный свисток — действительно мощный защитный артефакт. Но по уровню совершенствования Пэй Цинъюнь явно превосходит Цзин Луня, почему же Управление Тяньмин доверило его Цзин Луню, а не Пэй Цинъюню? Странно».
Видя, что Цзян Чжо погрузился в мысли, Ло Сюй наклонился и спросил:
— С этим свистком что-то не так?
— Со свистком всё в порядке, — ответил Цзян Чжо. — Мне непонятны мотивы Управления Тяньмин. Подумай сам, если этот свисток может активировать здесь формацию призыва зла, логично было бы отдать его Пэй Цинъюню, разве нет? Он ведь сейчас верховный магистрат Эрчжоу, это куда более подходящая кандидатура, чем его «предшественник» Цзин Лунь.
Но свисток был не у Пэй Цинъюня, и ему даже пришлось хитрить, чтобы выкрасть его у Цзин Луня. Неужели в Небесном управлении чем сильнее человек, тем больше его опасаются? В этот момент путеводная лампа в его рукаве снова задрожала, словно поторапливая его.
— Потерпи, — сказал Цзян Чжо, отвлекаясь от своих мыслей. — Сначала запечатаю этих двоих.
Он начертил на земле три печати заточения, заключив в них Цзин Луня и Пэй Цинъюня, а для надёжности наложил поверх подавляющее заклинание школы Посо.
— С этим даже архимастеру потребуется время, чтобы выбраться, — Цзян Чжо поднялся и отряхнул с себя пыль. — Путеводная лампа дрожит без остановки. Похоже, фитиль где-то в этой резиденции.
Дверь была заперта: Пэй Цинъюнь и Цзин Лунь пытались её открыть, но не смогли. Теперь перед ней стояли Цзян Чжо и Ло Сюй, но ни тот, ни другой не протянул руку к двери.
— Почему ты не толкаешь? — улыбнулся Цзян Чжо.
— Думаю над тайным словом для снятия чар, — ответил Ло Сюй.
— Какой ты проницательный, — удивился Цзян Чжо. — Но как ты понял, что это иллюзия?
— Ты меня научил, — сказал Ло Сюй.
Разобравшись с Пэй Цинъюнем, он был в хорошем настроении.
— Я? Когда это я тебя учил?
Цзян Чжо задумался и припомнил, что по дороге в Ванчжоу они долго ехали в повозке, и, возможно, тогда он что-то рассказал. Он часто болтал без умолку и сам не помнил всего, что говорил.
— А память у тебя хорошая, — сказал он с улыбкой.
— Пока трупы не оттаяли, — сказал Ло Сюй, — давай подумаем, какое заклинание нужно произнести, чтобы разрушить иллюзию.
— На самом деле всё очень просто, — ответил Цзян Чжо.
Эти чары были такими же, как на тайниках на постоялых дворах — чтобы открыть, достаточно было произнести определённые слова. Если вспомнить, что говорил Тао Шэнван, ответ был очевиден. Ло Сюй шагнул вперёд, всё с тем же беззаботным видом, и произнёс:
— Сяо-Шэн. Сяо-Шэн.
В свете кровавой луны он казался ещё красивее. Непостижимым образом, чем более мрачным и пугающим было окружение, тем сильнее становилось его неповторимое обаяние. Он сказал эти слова тихим голосом, но головы на дереве зашептали вслед за ним, словно околдованные:
— Сяо-Шэн… Сяо-Шэн…
Послышался скрип. Иллюзия развеялась, и настоящая дверь распахнулась в порыве ветра. За ней тянулись крытые галереи, окружающие тихий и уединённый внутренний дворик. Цзян Чжо достал из рукава путеводную лампу, чтобы она указывала им дорогу. Лампа некоторое время кружила в воздухе, словно выбирая направление, а затем поплыла вперёд, ведя Цзян Чжо и Ло Сюя по каменистой дорожке к арочному проёму в стене. За ним открылся просторный двор. Подойдя к воротам, они увидели на створках два изображения божеств-хранителей входа[i]. Рассмотрев их вблизи, Цзян Чжо с удивлением обнаружил, что это были два маленьких круглолицых ребёнка.
— Интересные люди тут живут, — сказал Цзян Чжо. — Сделали маленьких детей хранителями входа, и нарисованы они мило.
— Разве дети могут отгонять злых духов? — спросил Ло Сюй.
— Смотри, — Цзян Чжо указал на изображение, — на одежде у них нарисованы листья персикового дерева, в руках персиковые амулеты. Всё это отпугивает нечисть.
Ло Сюй посмотрел и сказал:
— Такие маленькие… против кого-то со злыми намерениями они не помогут.
— Зато выглядят празднично, — сказал Цзян Чжо. — Шифу раньше тоже вешала на дверях портреты младшей и старшей.
— А как же ты? — спросил Ло Сюй.
— Я? — усмехнулся Цзян Чжо. — Я считал себя первоклассным художником, поэтому, естественно, сам нарисовал портреты. К сожалению, никто их не захотел, так что пришлось повесить на свою дверь.
Он не рассказал всю историю до конца: на самом деле ему самому рисунки тоже казались уродливыми, и через несколько дней он нашёл предлог, чтобы подарить их своим братцам-обезьянам. Сяньтаоми были очень рады получить от него два рисунка, они даже устроили пир в честь этого события. Куда через несколько дней после торжества пропали эти рисунки — до сих пор остаётся загадкой.
«Наверное, сгнили под дождём и ветром в горах, — подумал он. — Ну и хорошо, а то ещё кто-нибудь подберёт и испугается».
Он кашлянул, отмахнувшись от этих мыслей, и спросил:
— А тебя в детстве кто-нибудь рисовал?
— Конечно, нет, — ответил Ло Сюй.
Не просто «нет», а «конечно, нет» — казалось, в этих двух словах прозвучала затаённая обида на то, что он с детства один, никому не нужный и никем не любимый.
— Когда-нибудь, когда будет время, — сказал Цзян Чжо, — я нарисую тебя и повешу портреты на дверь. Ты определённо надёжнее ребёнка, никакой злой дух не посмеет безобразничать, увидев тебя.
Пока они говорили, Цзян Чжо заметил, что изображения богов-хранителей будто были когда-то порваны и склеены обратно. Присмотревшись, он увидел, что у ребёнка слева голова повёрнута в одну сторону, а глаза смотрят в другую. Вдруг раздался свист. Путеводная лампа погасла, и всё погрузилось в темноту.
— Призыв! — тут же крикнул Цзян Чжо.
На лампе был начертан символ Ши'и-цзюнь, поэтому на таком расстоянии она не могла улететь далеко. Услышав призыв, она должна была вернуться. Но заклинание Цзян Чжо не сработало — вокруг были видны лишь накладывающиеся друг на друга тени. Он понял, что что-то не так, и выкрикнул:
— Кармический огонь!
Но его слова камнем бесследно канули в пучину тишины, не вызвав даже маленькой вспышки. Ло Сюй схватил Цзян Чжо за запястье и резко оттащил назад. С обеих сторон раздалось ещё несколько свистящих звуков, как будто кто-то метался в темноте.
— Дети с рисунков сбежали, — сказал Цзян Чжо.
— Они внутри, — отозвался Ло Сюй.
Он ударил ногой по двери, и она с грохотом рухнула. Двор был старым и, в отличие от других частей усадьбы, не был отреставрирован. Упавшая дверь подняла облако пыли, и Цзян Чжо помахал рукой:
— Этот запах…
Это был запах падшего божества. Значит, оно было где-то внутри, возможно, даже прямо перед ними! В этот момент изнутри послышался голос:
— Кто там?!
Цзян Чжо сделал шаг внутрь, разгоняя пыль веером, и сказал:
— Хороший человек, очень хороший.
— А, это ты, Цзян Чжиинь, — моментально сообразил человек внутри.
Судя по голосу, он выпил.
— По одной фразе узнать меня… — сказал Цзян Чжо. — А ты действительно умён, неудивительно, что ты всех снаружи заставил вертеться волчком.
Внутри был Тао Шэнван. Он налил себе вина с совершенно спокойным видом спросил:
— Зачем ты здесь? Это место глухое, раньше и смотреть было не на что.
— Похоже, ты хорошо знаешь здешние места, — сказал Цзян Чжо.
Тао Шэнван выпил ещё чашку:
— Когда-то давно я стал благодетелем для местных жителей, а потом был назначен здешним магистратом. Я знаю это место лучше всех.
Он должен был выглядеть довольным собой, ведь ему удалось обыграть всех остальных, но почему-то теперь, выпивая в одиночестве, в его облике читались лишь усталость и грусть.
— Ты победил. Не рад? — спросил Цзян Чжо.
— Если бы я действительно победил, — ответил Тао Шэнван, — разве ты дошёл бы сюда? Как говорится, человек предполагает, а небо располагает. Я не смог предвидеть всего. Так ты убил Цзин Луня и Пэй Цинъюня?
— Убил, — солгал Цзян Чжо.
— Раз убил, почему не ушёл? — спросил Тао Шэнван. — Зачем пришёл сюда, смерти ищешь?
— Я бы ушёл, — ответил Цзян Чжо, — но ты взял вещь из моего дома и должен её вернуть.
Тао Шэнван усмехнулся и закашлялся, подавившись вином:
— Почему вы, праведники, так любите прикрываться подобными словами, чтобы нападать на людей? Ладно, ты говоришь, я что-то взял из твоего дома. И что же я украл по-твоему?
Цзян Чжо хотел было взять лампу, но вспомнил, что она улетела, поэтому ему оставалось лишь объясняться с пустыми руками:
— Фитиль моей лампы у тебя.
Тао Шэнван вдруг выплеснул вино и гневно закричал:
— Какой ещё фитиль?! Я слыхом о таком не слыхивал! Ты пришёл, чтобы без всякого повода опорочить меня?! Возмутительно! Я больше всего ненавижу… ненавижу таких, как ты!
Эта вспышка ярости возникла так внезапно, что Цзян Чжо на секунду показалось, что перед ним был другой человек, совершенно не похожий на того, кто только что наливал вино! Внутри у него похолодело в предчувствии неладного, и он вдруг осознал, что Ло Сюй давно молчит. Цзян Чжо протянул к нему руку, но нащупал лишь воздух — рядом с ним никого не было! Где он?!
— Тао Шэнван… — начал Цзян Чжо.
Внезапно перед его глазами вспыхнул яркий свет, и всё вокруг окрасилось в красный. Круглая луна нависла прямо над головой, только это была не луна, а огромный глаз, налитый кровью, пульсирующий. Его взгляд, устремлённый на Цзян Чжо, был полон безмерной обиды и ненависти:
— Сяо-Шэн…
— Ты тоже это слышал? — сказал Тао Шэнван. — Он, как и те двое, пришёл, чтобы навредить мне. Если ты все ещё считаешь меня братом, убей его!
Так вот для кого он только что разыграл этот спектакль — для луны, точнее, для этого глаза. Это был его излюбленный приём. Услышав его слова, глаз яростно взревел:
— Убить… убить!
Кукловодные нити скрутились в толстые жгуты и обвили лодыжки и запястья Цзян Чжо, лишив его возможности двигаться. Он мог бы вырваться, но в этот миг услышал скорбный плач — жалобный, умоляющий. Этой доли секунды колебания хватило, чтобы Цзян Чжо утонул в багровом море. Но шторма, которого он ожидал, не последовало. Вместо этого послышалось тихое пение, как будто материнская колыбельная:
Небесное море парит над утёсом,
Рыбы плывут в волнах-облаках…
Ах, какой же ты проказник…
Звезды и луна глядят на тебя…
В этом мире есть лишь ты…
Сердце Цзян Чжо внезапно смягчилось, ему казалось, что он уже слышал эту песню много раз. Он ощутил в теле лёгкость, как будто погружался в безмятежный сон. Во сне, помимо этого напева, он слышал ещё чей-то голос:
— Вкусная была вода в источнике?
Голос, молодой и звонкий, звучал то рядом, то издалека:
— Я написал имя на твоей ладони… но с этого дня… ты больше не сможешь вернуться…
Тихий, полный грусти голос рассеялся, как туман. Цзян Чжо хотел вслушаться, но и песня, и тот голос внезапно исчезли, как мимолётное видение. Когда он пришёл в себя, перед его глазами всё было окутано алыми кукловодными нитями. Посреди нитей сидел маленький ребёнок и плакал.
— Добрый человек… — жаловался он Цзян Чжо. — Когда же это кончится? Добрый человек, когда это кончится?!
Мысли Цзян Чжо путались: «Кто только что пел? Кто говорил?»
— Это был ты? — спросил он. — Ты сейчас говорил со мной?
Ребёнок вытер слёзы:
— Что ты сказал? Я всё время звал тебя, но ты не отвечал.
У него был совсем детский голос, не похожий на тот, что Цзян Чжо слышал раньше. Он раскрыл ладонь и посмотрел — на ней не было ничего написано. Подозревая, что ему послышалось, он спросил:
— Где мы?
— Это моя территория, — ответил ребёнок. — Я затянул тебя сюда.
Цзян Чжо присел на корточки, разглядывая его:
— Зачем ты меня затянул?
Ребёнок горько рыдал, его плечи тряслись:
— Я… я затянул тебя, чтобы ты убил меня и вырвал мне сердце! А лучше ещё и живот вспорол! Добрый человек, быстрее!
[i] 门神 — боги-хранители входа, два божества, изображаемые на каждой створке ворот и охраняющие дом от нечистой силы.
http://bllate.org/book/17320/1636107
