Увлекшись монтажом, Сынджун даже не заметил, как остыл его чай. Вдруг он нахмурился, почувствовав что-то неладное. Это случилось как раз в тот момент, когда он просматривал часть работы, которую смонтировал Нам Ивон.
— А? Что это?
В первом эпизоде, в той части, которую Нам Ивон снимал и монтировал отдельно, одна сцена была срежиссирована совсем не по сценарию. Это был параллельный монтаж. С одной стороны — молодой человек, который умывается кровавыми слезами, ухаживая за отцом, потерявшим ногу из-за врачебной ошибки. С другой стороны — тот самый врач, совершивший ошибку: он поздно ночью возвращается домой и обнимает маленького сына, который радостно его встречает. На весь экран крупным планом были показаны мокрое от слез лицо юноши и улыбающееся во весь рот лицо врача, на котором не было ни капли раскаяния.
Они ведь сорежиссеры! Как он мог сам, без предварительного обсуждения, добавить сцену от себя? Да и то, что врач оказался заботливым отцом, тоже не планировалось изначально.
— Почему он снимает как ему вздумается, а не по сценарию...
Сынджун тяжело и раздраженно вздохнул и взял в руки телефон. В списке последних вызовов он нашел несохраненный номер Нам Ивона и набрал его. Нам Ивон ответил не сразу — видимо, был по уши в работе. Положив телефон на видное место, Сынджун принялся заново и очень внимательно пересматривать все отснятые Ивоном кадры.
Тот перезвонил только через четыре часа.
— Сонбэ, я был на съемках. Что-то случилось?
Из-за этого беззаботного тона отвечать вежливо совсем не хотелось. Пока Сынджун ждал звонка, он выписал все мелкие детали и сцены, которые Нам Ивон добавил от себя. Их набралось целых семь, и две из них были такими, в которых Сынджун ни за что не пошел бы на компромисс.
— А? — переспросил Ивон с мягкой интонацией. По его голосу казалось, будто он искренне не понимает, в чем дело. — Я всё сделал по сценарию. Ты о каком именно моменте?
— О том, где врач обнимает сына, и где ты сделал параллельный монтаж с пострадавшим. Зачем добавлять то, чего нет в тексте?
— А, ты об этом? Ну бросьте, сюжет же от этого не изменился. Мне кажется, тут скорее подойдет выражение «заполнили пустые места».
— Ты забыл, что у нас сорежиссура? Я ясно дал понять: если хочешь что-то изменить, всё нужно обсуждать заранее.
Чтобы подавить раздражение и вернуться к деловому тону, Сынджун коснулся пальцами остывшей кружки. Он постарался закончить фразу так, чтобы она не звучала слишком по-армейски, но в ответ из динамика раздался смешок.
— Сонбэ, ты сейчас в монтажке? Я уже закончил, так что приеду туда.
Сынджун даже зубы сжал от изумления: его отчитывают за плохую работу, а он еще и смеется? Нам Ивон тем временем заговорил мягким, вкрадчивым голосом:
— Ты там не проголодался? Привезти чего-нибудь поесть?
— Приедешь — поговорим.
Сынджун резко оборвал разговор и повесил трубку. На долю секунды в голове промелькнула мысль, какое популярное блюдо из какого ресторана этот паршивец решит притащить на этот раз, но он тут же потряс головой, прогоняя лишние мысли.
— Сонбэ.
Нам Ивон появился через два часа с гамбургерами в руках. Похоже, он приехал прямо со съемочной площадки, но остался верен себе — на нем была все та же жутко неудобная одежда. Сынджун окинул взглядом его белоснежное, как первый снег, пальто и угольно-черный костюм, после чего издал короткий, нервный смешок. Несмотря на весь абсурд ситуации, запах бургеров уже вовсю разносился по комнате.
— М-м... Как же здесь сильно пахнет ромашкой, — протянул вошедший Нам Ивон. Он глубоко вдохнул, уловив какой-то свой аромат, и улыбнулся.
Сынджун окончательно запутался: вокруг так несло котлетами и картошкой фри, что рецепторы едва не отказывали, а этот парень умудрился заговорить о ромашковом чае, который заваривали трижды и который теперь больше напоминал обычную прозрачную воду.
— Очень приятный аромат, — добавил Ивон.
Кресло Сынджуна крутанулось, и перед самым его лицом внезапно выросло бледное лицо парня. Нам Ивон крепко вцепился обеими руками в подлокотники его кресла и резко наклонился вперед. То ли из-за белоснежного пальто, то ли еще почему, но его щеки казались более румяными, чем обычно. То же самое можно было сказать и про его губы — тонкие, но способные раскрываться на удивление широко.
В этот момент Сынджун снова остро ощутил нереальность происходящего. Поверить не могу, что я соприкасался губами с этим придурком.
Он перевел взгляд выше, и его глаза встретились с глазами Нам Ивона. Словно прочитав все мысли, промелькнувшие в голове Сынджуна, парень улыбнулся и окинул его долгим взглядом сверху вниз. Сынджун вытянул ногу и отъехал на кресле назад, и Нам Ивон послушно отпустил подлокотники. Он сунул бургеры Сынджуну прямо в руки, а сам уселся на диван.
— Ты сначала поесть должен. И на Кымгансан смотреть приятнее на сытый желудок.
— И где ты здесь видишь горы Кымгансан?
«Хорошие виды, как же... Наоборот, это всего лишь монтажка, которую я заездил до дыр и выучил наизусть каждый сантиметр ее стен, меньше всего походила на место для праздных посиделок. Своевольные съемки и изменения в сюжете требовали серьезного разговора и согласия сторон. Это была не та тема, которую можно весело обсуждать, набивая рот фастфудом».
Заметив хмурый вид Сынджуна, Нам Ивон закинул ногу на ногу. Его длинная нога изящно улеглась на колено, обнажив ботинок, начищенные до такого блеска, что в них отражалось лицо. Он слегка развел руками и заговорил так, будто в этом не было ничего особенного:
— Всё, что я меняю или добавляю от себя, делается исключительно в тех рамках, которые никак не вредят общему сюжету. Вот взять, например, ту сцену, что я добавил: «Врач, который разрушил чужую семью и думает только о том, как бы замять дело, но при этом остается хорошим отцом для собственного сына». Разве такой штрих не делает персонажа более глубоким и многогранным?
— То, на что я тебе сейчас указываю — это твой метод работы. Над каждым сценарием люди ночами не спят, перепроверяют все по сто раз и согласовывают детали с автором. А то, что ты берешь и по собственному усмотрению что-то добавляешь и меняешь — это, извини меня, не совместная работа.
— Если я буду по каждой такой мелочи бегать к тебе за разрешением, сонбэ, мы физически не успеем закончить съемки в срок. Если в голову приходит идея получше, надо менять. Я сюда пришел не просто как оператор, у нас вообще-то сорежиссура.
«Идея получше?» Уголок губ Сынджуна скептически пополз вверх, и Нам Ивон поспешил добавить примирительным тоном:
— Если бы дело касалось важной сцены, я бы, конечно, все обсудил. Но это же сущая ерунда, разве нет?
— Тебе это может казаться пустяком, но именно из таких деталей складывается логика повествования. А когда ты без всяких обсуждений снимаешь то, что взбредет в голову, вся структура рушится. Хоть у нас и сорежиссура, кино должно выглядеть так, будто его делал один человек. Повествование должно быть плавным.
Сынджун использовал сразу три синонима: «без обсуждений», «своевольно», «что взбредет в голову», чтобы хорошенько вбить свою мысль, но Нам Ивон лишь невозмутимо пожал плечами.
— Мне кажется, сонбэ, ты сейчас просто упрямишься.
И следом сорвались слова, заставившие Сынджуна засомневаться в собственном слухе.
— ...Что?
— Сцена, где врач обнимает сына — что в ней неестественного и где там рушится структура? Лично я считаю, что вышло даже лучше, чем в сценарии.
Пять пакетиков ромашкового чая. Именно столько выпил Сынджун, чтобы сохранить самообладание в присутствии Нам Ивона. Если посчитать все заварки, то он влил в себя не меньше двух литров жидкости. Но этот тон и манера речи в один миг уничтожили весь успокоительный эффект ромашки.
Ха! Из горла вырвался нервный смешок. Сынджун вскинул глаза, в которых разгорался яростный огонь, и уже собирался жестко ответить, как вдруг дверь монтажки с грохотом распахнулась. Из проема показалась голова Хисын.
— Сонбэ, давай теперь я займусь, а вы идите отдохн...
— Лучше, чем в сценарии?!
От резкого вопроса Сынджуна Хисын замолчала на полуслове. Его взгляд, бурные эмоции и всё внимание были прикованы к Нам Ивону, поэтому у Сынджуна просто не осталось сил отвлекаться на Хисын, которая быстро оценила обстановку и попятилась к двери. Сынджун буквально дрожал от злости, напрягшись всем телом до кончиков пальцев, а Нам Ивон, глядя на него, продолжал говорить с воодушевленным видом:
— Ну правда, разве это не интересно? Примерный семьянин разрушает чужую семью и при этом не испытывает ни малейшего чувства вины.
— ...
— В реальности ведь были серийные убийцы, которые безумно любили своих детей. Так что это отражение реальности, здесь есть логика! И посыл, критикующий общество, которому не хватает эмпатии. Сонбэ, ты же любишь такое?
— Что еще за «такое»?
— Логику. Посыл.
Нам Ивон бросал эти слова небрежно, одно за другим, и ухмылялся. Разве можно режиссировать дораму и не думать о логике сюжета или посыле? Его открытое пренебрежение к таким вещам просто возмущало. Неужели рейтинги и обсуждаемость — это всё, что его волнует? Когда режиссер уровня Нам Ивона игнорирует влияние дорам на культуру в целом, это кажется концом света.
— Тебе бы тоже не помешало это любить, режиссер Нам. Если не хочешь, чтобы в конце всё пошло наперекосяк из-за того, что ты не смог разобраться со всем, что сам же и устроил.
— Но ведь у меня есть ты, сонбэ. Помоги мне.
Стоило парню жалобно приподнять брови, как нить терпения, на которой едва держался разум Сынджуна, окончательно лопнула. Он шумно выдохнул и рассмеялся. Видимо, когда человека переполняет злость, из него наружу рвётся смех — Сынджун просто не мог остановиться.
— Режиссер Нам, ты ведь вообще не считаешь меня своим коллегой, да?
Этот вопрос, заданный твердым, подавляющим эмоции голосом, нарушил тишину. Ботинок Нам Ивона, закинувшего ногу на ногу, слегка качнулась.
— Мы работаем вместе, конечно же ты мой коллега.
— Думаешь, ты должен исправлять то, что написал я? Считаешь своей обязанностью подключить аппарат искусственного дыхания к моей дораме, у которой нет рейтингов?
— Неужели из-за этого стоило заходить так далеко? Я уважаю тебя как коллегу и соблюдаю границы.
— А если не соблюдаешь?
От такой нелепости Сынджун переспросил, и тогда Нам Ивон снял ногу с колена. Он подался корпусом вперед, став гораздо ближе, и его глаза блеснули. А затем он выдал всё, будто только и ждал этого момента:
— Честно говоря, я бы хотел добавить сцену с обнажением актера Чжэуна, и еще сделать так, чтобы секретарь был тайно влюблен в адвоката Со Ёвон. А еще было бы круче, если бы Пэ Чоху, который планирует отомстить генпрокурору, на самом деле оказался его единокровным сыном от другой матери. Представь, он успешно мстит, а потом узнает, что это был его отец!
— Единокровным... сыном от другой матери?
От такого сюжетного поворота, который превзошел все ожидания, у Сынджуна голова пошла кругом. Пока он пребывал в шоке и не мог вымолвить ни слова, Нам Ивон с искренним сожалением нахмурился.
— Но я ведь не могу навязывать тебе свои вкусы, сонбэ? Ты, кажется, принимаешь меня за извращенца, которому нравится всё делать силой. Но вообще-то я хочу, чтобы ты тоже получал удовольствие.
http://bllate.org/book/17757/1876750
