Шэнь Чжэн хотел спросить: если бы я случайно не спас госпожу Лю, ты собирался убить меня?
В «Истории Цянь» о нем сказано: «строил козни против императорской крови, змеиный замысел». В том покаянном письме тоже говорилось: «ничтожным телом дерзнул поколебать благородных — Небо и Земля не потерпят, люди и боги в гневе». А позже в одной из записок императора Шэндэ упоминался Вэнь Чжо: «намеревался переметнуться к третьему принцу, сам замыслил Весенний турнир и трагедию башни Фэнъян — я в великом ужасе». И в стихах Се Ланъяна на склоне лет было: «полон раскаянья, так и не смог отпустить, не вывел Ваньшаня из топкой трясины».
Шэнь Чжэн, разумеется, не собирался винить Вэнь Чжо. В свое время Вэй Чжэн, служа Ли Цзяньчэну, тоже советовал убить циньского князя, а сам потом трижды переходил с горы на гору, пока не попал на службу к Ли Шиминю, — и что же? Остался в веках, да еще и стал притчей о «трех зерцалах». Только вот логика не вязалась. Третий принц и без того имел преимущество перед пятым и всеми силами тянулся за наследным принцем и достойным князем. Если Вэнь Чжо не убивал ни наследного принца, ни достойного князя, зачем ему было убивать ни в чем не угрожающего пятого принца, чтобы выслужиться? К тому же в тот день, когда он пересекся с ним, Вэнь Чжо, хоть и не был с ним особо приветлив, но с остальными не пожелал иметь и вовсе никакого дела: если бы он и вправду хотел следовать за третьим принцем, то уж певичку-то точно оставил бы.
Он снова долгим взглядом посмотрел на Вэнь Чжо. У того были удивительные руки: когда он перебирал шахматные камни, в этом чудилась какая-то надмирная, вековечная красота; нежный алый и бледно-лунный белый оттеняли друг друга, тревожа струны сердца. Сейчас он убирал камни с особой бережностью, в совершенно беззащитной позе; ресницы его подрагивали, следуя линиям доски, круглый белый воротник подпирал гладкую шею, и дневной свет свободно струился по ней. Шэнь Чжэн знал: это его милость и дар. Так зверек из кошачьих не настораживается при приближении человека, а лишь мирно постукивает кончиком хвоста. Сейчас он будто забыл об уговоре: он позволял Шэнь Чжэну быть любопытным.
Шэнь Чжэн ни за что не разбил бы это доверие; он не мог вымолвить и слова, которое ранило бы его в самое сердце. Поэтому он лишь улыбнулся:
— Я хотел спросить... каких людей любит лаоши?
Один камень выскользнул из пальцев Вэнь Чжо и покатился по полу. Он вскинул глаза, и в них на миг промелькнуло замешательство, но он быстро овладел собой.
— Зачем тебе это?
— Тоже хочу когда-нибудь, чтобы гостевая звезда вторглась в престол государя и всколыхнула небесные знаменья, — с непробиваемым лицом ответил Шэнь Чжэн, поднимая упавший камень.
Вэнь Чжо посмотрел на него со странным выражением:
— Ты даже эту историю знаешь.
Говорили, будто Янь Гуан, ночуя в одной постели с государем Лю Сю, положил ноги на живот императора и заснул так, что небесные явления пришли в движение и переполошили придворного звездочета. А позже танский первый министр Ли Ми говорил государю Су-цзуну: «Когда помогу хуаншану спланировать возвращение столицы, лишь одно позвольте — уснуть, положив голову на колени Сына Неба, чтобы донесли, что гостевая звезда вторглась в императорский престол и небеса пришли в движение, — и будет с меня». И однажды в походе, когда Ли Ми заснул, Су-цзун сам бережно уложил его голову себе на колени, являя тем высшую милость. Все эти примеры были о совершенной гармонии государя и подданного, но звучали все же с оттенком двусмысленности, однако двусмысленности, не переходящей границ, замершей на грани.
Шэнь Чжэн постучал себя по колену и с легким вызовом сказал:
— Я много чего знаю.
Вэнь Чжо покосился на его колено и с полуулыбкой напомнил:
— О каком вторжении в престол ты говоришь? Ты еще не взошел на престол.
— Спросить-то не запрещено.
— В любом случае не люблю тех, кто вечно проигрывает, — безжалостно отрезал Вэнь Чжо и отвел взгляд в сторону. Может быть, от смутной неловкости, а может, от чувствительности: для Шэнь Чжэна это была лишь безобидная шутка, но он-то и вправду любил мужчин, и «уснуть на коленях Сына Неба» в его глазах вовсе не выглядело так невинно.
В этот миг в коридоре внезапно поднялся шум: дробный топот ног и увещевающий голос слуги.
— Се-шилан! Се-дажэнь! Не ставьте меня в трудное положение! Таковы правила башни Дун: одно стихотворение — одна комната, чужим нельзя!
— Прочь! — голос Се Ланъяна звучал глухо и яростно, почти так же, как в тот день в тюрьме Далисы, когда он отгонял стражу.
Слуга, не смея к нему прикасаться, лишь заслонял собой узкий проход:
— Се-дажэнь, может, главы академии Вэнь здесь и нет? Может, он в башне Си, а может, в Бэй, а может, и в Нань? Я-то его не видел!
Се Ланъян с ожесточением отпихнул его:
— Он всегда предпочитал башню Дун, ты думаешь, я не знаю?
— Да у нас тут наверху и без того полно знатных гостей — и столичных, и провинциальных! Се-дажэнь, ну как же так, нельзя!
— Я только загляну в несколько комнат, скажу ему пару слов. Не смей меня удерживать!
Он помнил все привычки Вэнь Чжо: тот любил комнаты лицом к югу, с обильным солнцем, просторные, светлые и открытые. Видя, что Се Ланъян движется прямиком к комнате «цзя-цзы», слуга в отчаянии топнул ногой.
Шэнь Чжэн изогнул бровь. О, грядет! Сам великий, полный раскаяния сановник шествует к нам! Вот только что-то в его поступи было смутно-щекотливое.
Только что хранившее легкое тепло лицо Вэнь Чжо в один миг обратилось в лед; даже кожа на шее будто подернулась белым инеем. Шэнь Чжэн показал на себя: не спрятаться ли? Вэнь Чжо даже век не поднял и лишь процедил сквозь зубы:
— Не надо. Он не откроет.
То есть видеть его он не желает? Шэнь Чжэн успокоился.
И начал безобразничать.
Се Ланъян стоял за дверью и сквозь рифленое стекло различал два колышущихся силуэта. Переведя дыхание, он тихо спросил:
— Ваньшань, ты здесь?
Язвительные слова уже готовы были сорваться с языка Вэнь Чжо, но Шэнь Чжэн опередил его: он поднял правую ладонь и, не касаясь, заслонил ему рот. Затем озорно поднес левую руку к губам и легонько чмокнул в ложбинку между большим и указательным пальцем. Второй звук он нарочно сделал громче. Вязкий, сочный щелчок отчетливо прозвучал в комнате и просочился в дверную щель, полный жаркой, необузданной юношеской дерзости, будто наотмашь ударив Се Ланъяна по лицу.
Се Ланъян вспыхнул до корней волос: два размытых силуэта, казалось, сплетались в одно целое. Он не понаслышке знал, чем эти ученые мужи и местные чиновники занимаются втайне: под вывеской утонченности творят всякие непотребства.
— Прошу прощения, я потревожил вас!
После такого Вэнь Чжо ни за что не мог оказаться внутри, и Се Ланъян, взмахнув рукавом, обратился в бегство.
Вэнь Чжо: «...»
Шэнь Чжэн убрал руку с таким невинным видом, будто только что перевел старушку через дорогу:
— Вот и все. К чему тратить слова?
Вэнь Чжо старался не смотреть на его левую руку — ту самую, которой его кормили финиковым пирогом.
— Где ты только набрался этих бесовских уловок?
— В Наньпине, — не моргнув глазом, свалил все Шэнь Чжэн.
Так и не найдя Вэнь Чжо, Се Ланъян, точно потеряв душу, вернулся в свою усадьбу. Стояла промозглая весна, но одежда у него на спине и на груди промокла насквозь. Слуги и рабыни кинулись было обтирать ему лицо и менять платье, но Се Ланъян, взмахнув рукой, с силой швырнул на стол плетеную подвеску, которую всю дорогу сжимал в кулаке. От его рывка нити на ней разошлись, и теперь она сморщилась, потеряв всякое подобие красоты. Стыд и гнев еще не утихли, и теперь его душила жаркая ярость:
— Если кто-нибудь впредь посмеет без моего дозволения цеплять на меня всякую всячину — не ждите пощады!
Все слуги в зале замерли, не смея дохнуть под гнетом его гнева. Гун Юйминь наблюдала за этим со двора; она быстро отвела взгляд, сдернула с пояса другую подвеску и припрятала ее. Видимо, впредь не будет нужды прогуливаться мимо ворот резиденции Вэнь. Служанка, привезенная из дома Гун, осторожно вгляделась в лицо молодой госпожи и робко проговорила:
— Сяоцзе[1], но ведь это вы своими руками сплели ту подвеску, а он...
Гун Юйминь кротко опустила глаза:
— Не говори отцу. Он ведь не со зла.
— Но...
Гун Юйминь, верная своей неизменной заботливости, даже в обиде не забыла распорядиться:
— Ступай принеси Се Лану горячей воды. Он, похоже, сегодня изрядно набегался.
Служанка, топнув ногой от возмущения, ушла. Чтобы принести чан горячей воды, требовалось две служанки, и при Гун Юйминь осталась только купленная позже в дом Чжицяо. Вместе с ней она вернулась в свои покои и с легким, беззаботным видом взяла листок губной бумаги. Глядя в зеркало, она плотно сжала его губами, пока те не заалели ярко и сочно.
— Ступай передай сестре: Се Ланъян, кажется, что-то заподозрил.
За день до Весеннего турнира Вэнь Чжо в гостевом дворце Цинхуа принимал посланника Наньпин и троих мастеров. Горькие хризантемы у крыльца, казалось, расцвели еще пышнее; слуги, раз запомнив его, теперь кланялись в пояс, даже не дожидаясь, пока он покажет нефритовую бирку. Вэнь Чжо вошел в восточный парадный зал и велел звать посланника. Слуги внесли чай и вино, а позади уже расселись певицы.
Вэнь Чжо встречал их уже не впервые, но они его видели в первый раз. Едва наньпинский посланник переступил порог, как его взгляд прилип к лицу Вэнь Чжо; и певицы, и музыка — все исчезло, осталась лишь эта краденая, ускользающая прелесть перед глазами. Он застыл столбом и не мог сдвинуться с места.
Лицо Вэнь Чжо похолодело, и он в один миг сделался отстраненно-надменным.
— Подайте У-шичжэ стул, налейте чаю, — распорядился он взмахом руки.
Певицы вновь тронули струны, будто ничего не случилось.
У Кань наконец опомнился; с не сошедшей с лица жадной усмешкой он без церемоний уселся чуть ли не вплотную к Вэнь Чжо:
— А я и не знал, что чжанъюань столь... столь... нездешней красоты.
Он дважды запнулся, и в голосе его слышалось недвусмысленное, скабрезное ехидство. Вэнь Чжо, подперев щеку ладонью, подцепил со стола нож для мяса, покрутил лезвие, ловящее холодный блеск, и с ленивой улыбкой произнес:
— Я и языки режу столь же нездешним образом. Не желает ли У-шичжэ[2] взглянуть?
У Кань, покосившись на нож, поумерил пыл и понемногу выпрямился:
— Мои мастера из Наньпина проделали тысячу ли, путь был долог и нелегок. Показывать, как режут языки, не стоит. Когда же мы сможем увидеть Его Величество императора?
Вэнь Чжо небрежно разжал пальцы, и нож со звоном упал на стол.
— Если бы сюда явился сам император Наньпина, тогда, возможно, и удостоился бы встречи.
— Ха-ха-ха! — расхохотался У Кань. — Видно, Великая Цянь мелочна. Что ж, не смеем настаивать. Вот займем на Весеннем турнире все три первых места, тогда и удостоимся лицезреть почтенный лик императора Великой Цинь.
Вэнь Чжо, сохраняя легкую усмешку, заметил:
— В последнее время я узнал побольше о Наньпине. Сегодняшняя встреча подтвердила: слухи не лгали.
У Кань, удивленный и польщенный, ответил:
— Не ожидал, что Вэнь-чжанъюань проявляет такой интерес к Наньпину.
— Слышал кое-что от людей и раньше сомневался. Теперь вижу: Наньпин и впрямь край дикарей, лягушка в колодце.
Лицо У Каня мгновенно исказилось. Вэнь Чжо был красив, но язык имел чересчур острый, и он резал слух. В восточном зале запахло порохом, но Вэнь Чжо и бровью не повел:
— Боюсь, посланник не удостоится чести лицезреть моего государя. В Великой Цянь мастеров — что облаков, а Наньпин, увы, пока и в очередь не попадает.
У Кань издал носом холодный смешок; глаза его лучились злорадной уверенностью:
— Не торопитесь со словами, чжанъюань, как бы самому не оконфузиться.
Вэнь Чжо неторопливо взял чашку и поболтал в ней плавающие чаинки:
— Слово мое таково: Весенний турнир Наньпину не выиграть.
Зрачки У Каня сжались; в его глазах мелькнул волчий блеск, и он, мрачно обернувшись, бросил:
— А вы трое чего топчетесь? Входите! Заставляете господина Вэня смотреть на вас свысока!
В дверях послышалось шуршание. Вэнь Чжо скользнул взглядом по трем вошедшим юношам. Они были близнецами, неотличимыми друг от друга, и, стоя бок о бок, напоминали три безмолвных каменных стелы. Сказать «юноши» было бы преувеличением: лица у них отливали темной зеленью, глаза глубоко запали, середина лица лоснилась маслянистым блеском, губы были бело-серыми, а волосы на лбу жидкими; они походили на живых мертвецов. С самого порога они уставились прямо перед собой, не глядя по сторонам, ни к чему не проявляя интереса, в том числе и к Вэнь Чжо. Редкий человек, увидев его, не скользнет лишним взглядом, и Вэнь Чжо давно привык, и был равнодушен к таким взглядам. Но эти трое с начала и до конца не посмотрели на него ни разу; не вздымайся у них грудная клетка от дыхания, Вэнь Чжо заподозрил бы, что перед ним марионетки.
— Му И, Му Эр, Му Сань, засвидетельствуйте почтение господину главе академии, — скомандовал У Кань.
Все трое послушно, как дрессированные звери, опустились на колени и простерлись в поклоне; их пустые глаза даже не моргнули.
Не видев их прежде, Вэнь Чжо наверняка похолодел бы от жути.
Нравится глава? Ставь ❤️
[1] Сяоцзе (小姐) — барышня, молодая госпожа; почтительное обращение к незамужней дочери знатного дома
[2] Шичжэ (使者) — посланник; официальный представитель или посол иностранного государства
http://bllate.org/book/17970/1734796
