Узнав, что Вэнь Чжо заболел, император Шуньюань проявил заботу и милостиво освободил его от приемов, позволив восстанавливаться дома. В дни болезни было на удивление тихо: не считая трех трапез и получаса послеобеденного солнца под карнизом, все остальное время Вэнь Чжо проводил в постели, то проваливаясь в сон, то выныривая из забытья.
На этот раз он вымотался до крайности: кровь и жизненные силы не восстанавливаются за один день, но куда хуже телесного износа было душевное истощение. Месяц пыток и допросов в Далисы все еще преследовал его тенью: ран на теле больше не было, но память врезалась до костей, и теперь каждый день ему приходилось иметь дело с людьми, причинявшими ему эти муки и боль. Это разъедало дух без остатка. К счастью, пока он болел, все шло своим чередом, как он и задумал.
Шэнь Чжэн, разумеется, не мог день за днем пропадать в резиденции Вэнь, как ему того хотелось. Вэнь Чжо вручил ему целую стопку списков книг, все сплошь каноны и исторические труды, обязательные для цяньских принцев, и наказал наверстать упущенные уроки, а также в речах не сбиваться то и дело на южный лад, чтобы не вызывать раздражения у сановников. Читал Шэнь Чжэн теперь куда быстрее, чем о нем болтали, да и на удивление схватывал легко, и Вэнь Чжо невольно подумалось: уж не в тот же ли миг переродился и Шэнь Чжэн, что и они с Се Ланъяном? Или, быть может, он вернулся еще раньше, еще в Наньпине, избежал тамошних унижений и притеснений и оттого теперь не выглядит заторможенным и косноязычным? А может, в детстве он просто развивался медленнее и с возрастом постепенно пришел в норму? Но этих вопросов он не мог задать Шэнь Чжэну: рассуждения о перерождении были слишком дики, а если бы Шэнь Чжэн заподозрил, что и он прошел через то же самое, тайну Весеннего турнира было бы уже не скрыть.
Когда-то он думал, что сможет скрывать от Шэнь Чжэна прошлую подставу до конца жизни, считать, что ничего не было, и это не составило бы для него ни малейшего труда. Но теперь одна мысль о том, что приходится таиться, тяжестью давила ему на грудь, и эта тяжесть не походила на страх перед занесенным мечом, а на что именно, он и сам не мог бы объяснить. Шэнь Чжэн, как он и предполагал, доверял ему безоглядно, считая, что снискал его расположение защитой Лю Циин, и не догадывался, что у него давно созрело решение переменить сторону. Но долго размышлять Вэнь Чжо не мог: снова начинала болеть голова, и приходилось опустошать мысли и покорно спать.
Гу Вэйчжи, следуя его наказу, сразу после завершения дела о Весеннем турнире принялся закупать столичные лакомства и укладывать пожитки, намереваясь вернуться в округ Бо. Однако его громогласное выступление в башне Дун сделало его знаменитостью: все говорили, что это он спас положение и отстоял лицо Великой Цянь, и теперь столичные мастера и богатеи наперебой приглашали его побеседовать и во всех подробностях поведать, как в тот решающий день он, кипя от негодования, возвысил голос. Так Гу Вэйчжи очень основательно задержался.
Еще через несколько дней рекомендация Сюэ Чунняня легла на стол императора Шуньюаня. Государь, прищурившись, обдумал ее снова и снова и не обнаружил ни единого изъяна. Вэнь Чжо болел, всегда был равнодушен к власти и тем более терпеть не мог сколачивать партии, так что он Гу Вэйчжи не рекомендовал. А сам Гу Вэйчжи в этом деле по счастливой случайности пресек давление Великого наставника, позволил императорской воле пройти без помех и разрешил тупик, в котором оказался Сюэ Чуннянь, так что рекомендация последнего была более чем естественна. К тому же Гу Вэйчжи не принадлежал к знатному роду и уж тем более не имел касательства к восьми школам. Его назначение заместителем главы министерства Министерства финансов было как раз отличным способом подточить влияние старых семей.
— Утвердить.
Слово государя не расходилось с делом, и гонцы немедля были посланы вдогонку за Гу Вэйчжи, что уже был на пути в родные края.
Все эти новости, чтобы не тревожить Вэнь Чжо и не вызывать волнений, от него единодушно утаивали. Благо все шло тихо и гладко, и Вэнь Чжо спал спокойно.
Седьмой день домашнего покоя, послеполуденный час. Вэнь Чжо сидел на кровати, держа в руках миску яичной похлебки от Цзян Маньнюй, с добавкой красных фиников, коричных ягод, грецких орехов, ямса, красных бобов, ягод годжи и корешков женьшеня. Он одновременно ел и давился. От рвотных позывов он покрылся легкой испариной, но, как ни странно, взбодрился. Отдав половину миски обратно, он невольно покосился в окно, но снаружи не доносилось ни звука, лишь воробьи под карнизом трещали без умолку.
— Сколько уже я лежу? — он встряхнул рукава и уложил руки поверх одеяла, обсыхая от пота.
— Семь дней, — с сожалением глядя на щедро сдобренную, от души приготовленную похлебку, ответила Цзян Маньнюй. У дажэня вечно аппетит плохой, а уж она-то могла бы умять три таких миски.
Семь дней. Неужто он и книги уже прочел? Неужто ни одного вопроса не возникло? Ханьский У-ди на склоне лет — смута колдовского навета, танский Тай-цзун — переворот у Врат Сюаньу: все это беды, рожденные борьбой за престол. Неужто ему даже не захотелось спросить, как принцу понять самую суть своего предназначения? Император Сяовэнь ввел китайские обычаи, а вызвал мятеж Шести гарнизонов; Цинь Шихуан воздвиг Великую стену, а император Суй Ян-ди прорыл Великий канал, но они только ускорили гибель держав. Неужто не задумался, где грань между проведением реформ и мерой их исполнения? Сказано было: «старайся бывать пореже», но не сказано же: «не приходи совсем».
Досада.
Вэнь Чжо приподнялся и, сгорбившись, закашлялся.
— Что такое, дажэнь? — Цзян Маньнюй поспешно отставила миску и принялась хлопать его по спине.
— Спина ноет, — сказал Вэнь Чжо. — Нажми мне точку Цзяньцзин.
— Да я ж не знаю, где она, — сконфузилась Цзян Маньнюй. В тот раз, когда его высочество массировал дажэню точки, она, с ее туповатой головой, и не подумала встать у постели да подучиться.
— Ничего, не так уж и ноет, — Вэнь Чжо выпрямил спину и как бы невзначай спросил: — Шестой принц в последние дни не забегал? Я ведь велел ему появляться пореже, чтобы не привлекать внимания.
— Не извольте тревожиться, дажэнь! — поспешно доложила Цзян Маньнюй. — Его высочество ни разу не приходил!
«...»
Вэнь Чжо откинул одеяло и снова лег лицом к стене, закрыв глаза, будто никого не желая видеть. Цзян Маньнюй почесала в затылке, не понимая, с чего это господин вдруг опять захотел спать, и, поразмыслив, все же продолжила:
— ...Он прислал слугу передать, что эти дни его держат во дворце и нещадно муштруют по части этикета: пока не выучит — не выпустят.
Вэнь Чжо снова откинул одеяло и медленно сел.
«Так вот оно что».
— Натаскивают по этикету? Неужто государь намерен допустить его ко двору для слушания дел?
Все выходило быстрее, чем он предполагал. Пока допуск к слушанию государственных дел имели наследный принц, достойный князь, третий принц, четвертый принц и Шэнь Чэнь. Последний, впрочем, удостоился этой милости лишь полгода назад — за усердие, с которым наложница И ухаживала за больным императором. И пусть Шэнь Чжэн вовремя вскрыл южные козни, император Шуньюань предпочитал не видеть этого сына-заложника: тот был живым напоминанием о его собственной несостоятельности как государя и отца.
— А дажэнь уже не хочет спать? — удивилась Цзян Маньнюй.
В этот миг с корзиной овощей вернулась из города Лю Циин и, заметив, что Вэнь Чжо опять хмурит брови в раздумьях, укоризненно проговорила:
— Дажэнь едва поправился, и снова за старое! Нет, это не допуск ко двору. Государь устраивает Пир особой милости, и его высочеству велено явиться.
— Пир особой милости?
В прошлой жизни такого не было: после поражения на Весеннем турнире император Шуньюань бушевал так, что ему стало не до пиров.
— Приходил Гэ-гунгун, — пояснила Лю Циин, отряхивая с ладоней землю и вытирая руки влажным платком, — но дажэнь спал. Гунгун передал, что государь велел, если вы еще не поправились, то вас не извещать, а дать спокойно долечиться. — Она набросила на плечи Вэнь Чжо верхнее платье.
— Под каким предлогом устроен пир? — Вэнь Чжо оправил ворот.
— Официально — чтобы почтить тяготы пограничной армии и призвать столичных сановников помнить, откуда берутся их блага. Но на деле чтобы успокоить двор: после того как наказали больше восьмидесяти чиновников, все ходят сами не свои, вот государь и желает явить милость и усмирить сердца. Правда, из-за этого же предлога государь пригласил и южного посланника с тремя мастерами — видимо, хочет заодно еще раз сбить с Наньпина спесь. Не воевать же с ними опять из-за шахматного турнира, казна после новой войны совсем оскудеет.
Вэнь Чжо вдруг замер:
— Ты сказала: с У Каня уже сняли запрет?
— Ну да. Не убивать же и впрямь южного посланника. Полагаю, принца для того и позвали на пир, чтобы южанам было совсем невмоготу и они поскорее укатили восвояси. А как они угомонятся окончательно, генерал Цзюнь Динъюань тоже сможет вернуться с войском ко двору.
Цзюнь Динъюань. Цзюнь. Динъ. Юань.
В голове у Вэнь Чжо гулко ударило, и весь безмятежный покой этих дней разбился вдребезги. Он резко сбросил одеяло и вскочил; одежда соскользнула с плеч и мягко упала на пол. Наконец-то он вспомнил, что упустил. Возвращение Цзюнь Динъюаня ко двору — вот она, самая грозная, смертельная опасность! Об этом знает не только он: это известно и Се Ланъяну. И если Шэнь Чэнь сохранил память прошлой жизни или если Се Ланъян уже успел обменяться с ним сведениями, то семья Юннин-хоу сейчас висит на волоске! Времени в обрез; нужно немедленно придумать, как исправить эту роковую оплошность, и залатать брешь, пока не поздно, и так, чтобы не осталось ни щели...
Вэнь Чжо в самом деле охватила паника; от внезапного прилива жара опять заломило в висках, и ему пришлось до боли прижать ладони к голове, борясь с болью.
— Дажэнь! — изменилась в лице Лю Циин.
— Дажэнь, что с вами? Не думайте больше ни о чем, вам нужно отдыхать! — заволновалась Цзян Маньнюй.
Вэнь Чжо судорожно вдохнул и, через силу разомкнув глаза, выдохнул:
— Если сейчас не думать, потом будет поздно. Я же говорил: стоило мне вступить на эту дорогу, как небеса уже не дадут мне покоя.
Стуча зубами, он нашарил на столе чашку остывшего чая и одним глотком опрокинул в горло; холод, скользнувший в грудь, немного привел его в чувство. В прошлой жизни ему этого сделать не удалось: ошибка вскрылась слишком рано, была слишком бесспорной, и оправданий ей не находилось. Когда третий принц вытащил ее наружу, они едва не откатились на исходный рубеж. Теперь Юннин-хоу стал врагом Шэнь Чэня, и Шэнь Чэнь не преминет этим воспользоваться, а значит, времени у него еще меньше, чем в прошлый раз.
— Который сейчас час?
— Уже конец часа Ю[1], почти час Сюй[2], — ответила Лю Циин.
— Когда заканчивается Пир особой милости?
Лю Циин покачала головой.
— Я должен ехать во дворец, увидеть его высочество! — низким, напряженным голосом произнес Вэнь Чжо. — Одеваться!
Лю Циин и Цзян Маньнюй не могли попасть во дворец и доставить весть, так что встретиться с Шэнь Чжэном можно было, только если он сам придет к ним или если Вэнь Чжо поедет во дворец. Но с этим делом ждать он не мог: нужно было говорить с Шэнь Чжэном немедленно. Лю Циин, видя суровое лицо господина, поняла всю тяжесть минуты и, не проронив ни слова, бросилась за парадным платьем.
— Живо воды! — крикнула она Цзян Маньнюй.
Цзян Маньнюй с ее чудовищной силой, и Лю Циин, с ее расторопностью, меньше чем за полчаса привели Вэнь Чжо в порядок, умыли и одели. Слуга уже ждал у крыльца; едва Вэнь Чжо сел в паланкин, он взмахнул кнутом, и гнедой конь сорвался в галоп.
К тому времени уже смеркалось, и улицы, ведущие к императорскому городу, были запружены торговцами, сворачивавшими свои лотки и возвращавшимися по домам: это неизбежно замедляло ход. Деревянные колеса поскрипывали на каменной мостовой, и Вэнь Чжо, сидя в паланкине, слегка покачивался. Улучив миг, когда рядом никого не было, он выпростал руку из рукава и медленно разжал ладонь: на ней лежала темно-красная пилюля. Он стащил ее из шкатулки, пока Лю Циин и Цзян Маньнюй не видели. Пусть южное зелье было смертельно ядовитым, оно и впрямь проясняло разум и отгоняло усталость. Сейчас его мысли путались, и одна пилюля, быть может...
Две мысли яростно боролись в нем. Вэнь Чжо с силой сжал пальцы; пилюля нагрелась от ладони, а костяшки побелели и похолодели. Он отвел взгляд к занавеске: вся улица уже тонула в сумерках, и лишь над дворцом ярко сияли огни.
Император Шуньюань давал Пир особой милости в зале Баохэ. Собрались гражданские и военные сановники, члены императорского рода и заслуженная знать — всего больше ста восьмидесяти человек. Государь восседал на драконьем троне; родичи и князья, сановники и вельможи сидели двумя рядами, и яства перед ними расставлялись согласно рангу. До самого дальнего конца, где сидели южный посланник и мастера, дошли уже весьма скромные блюда: так распорядился сам император Шуньюань.
К часу Сюй уже завершились пиршественные приветствия, отзвучала музыка, поднесли чай и совершили винные обряды. Захмелев, эти мужи в парадных халатах и военных доспехах начали, следуя монаршей воле, свободно изливать свои мысли.
— Сегодня государь устроил этот Пир особой милости, во-первых, дабы почтить ратные труды наших солдат, а во-вторых чтобы успокоить и проводить южного посланника. Два добрых дела в одном. Так разве не следует нам выпить с господином У Канем?
— Верно, верно, следует выпить вместе!
— Скорее налейте У-дажэню полнее, а то скажут, что наша Цянь мелочна!
У Кань сидел с каменным лицом, понимая: сегодняшний пир устроен, чтобы унизить его и весь Наньпин. Но с него только что сняли запрет, и он не смел открыто взбрыкнуть. Вообще-то он вовсе не был дипломатическим посланником Наньпина, а всего лишь сопровождал мастеров на турнир, но император Шуньюань этим пиром невольно возвысил его статус, и одновременно подвесил над огнем. У Кань, подавляя ярость, молча выпил. Но едва он осушил кубок, как тут же раздалось:
— У-дажэнь удостоился аудиенции нашего государя в ранге посланника, так разве не должен он, в знак признательности, троекратно поднести вино?
— Вы!.. — У Кань судорожно стиснул кубок и впился в говорившего полным лютой злобы взглядом. На несколько секунд повисла гнетущая тишина, затем он медленно поднялся, вскинул кубок в сторону императора и с каменным лицом произнес:
— Вайчэнь благодарит да-Цянь хуанди за пир и гостеприимство. Для меня это несравненная честь.
Он залпом влил в себя обжигающее вино. Трое мастеров, сидевших подле него, не проявляли ни малейшей реакции, будто пир, яства, песни и танцы и все эти затаенные словесные уколы ничуть их не касались. Один сановник садился — тут же поднимался другой, наскоки следовали один за другим, и У Каню волей-неволей приходилось пить кубок за кубком. Даже самая крепкая голова не выдержала бы такого напора: У Кань быстро опьянел и уже с трудом скрывал чувства. Вытерев с губ винные капли, он приподнял налитые пьяной краснотой глаза, рыгнул и, покачиваясь, встал. Растянув рот в усмешке, он обратился к императору:
— Да-Цянь хуанди, вы закатили столь роскошный пир, а угощаете гостей лишь танцами, музыкой да балаганными фокусами. Не роняет ли это достоинство великой Срединной державы? Мы, дикари и грубые люди, даже в Наньпине способны ценить изящество живописных чертогов и красоту изящной словесности, а здесь, в Великой Цянь, напротив...
— Что вы хотите сказать? — холодно перебил Гун Чжиюань. — Уж не намекаете ли вы, что кисть и письмена нашей Цянь уступают Наньпину?
— Что вы, что вы! — замахал руками У Кань, но в голосе его явственно слышался вызов. — Я прибыл в вашу страну ради встречи за шахматной доской. Слышал, Великая Цянь полна вэйци-шу; сейчас, когда все мудрые мужи в сборе, отчего бы не развлечься игрой?
— Государь и без того проявил неслыханное великодушие в деле Весеннего турнира, а ты еще смеешь заикаться об игре?! — вскипел Бу Чжанъи.
У Кань прищурился и мрачно уставился на него:
— Отчего же? Если все мастерство моих игроков из ваших восьми школ, если все наши победы лишь результат сговора с ними, то чего же бояться циньским вэйци-шу?
В зале мгновенно воцарилось молчание. Сановники буравили У Каня ледяными взглядами, воздух накалился до предела, и любая искра могла взорвать все. Дело Весеннего турнира было закрыто, цяньский двор пережил потрясение, и многие уже заплатили страшную цену; никто не желал дальше ворошить эту грязь. Но промолчать сейчас — значило расписаться в бессилии, а выйти на бой и случайно проиграть… кто взял бы на себя такую ответственность? Впрочем, большинство чиновников не верили в поражение: кроме доверенных лиц наследного принца, достойного князя и третьего принца, знавших правду, все остальные считали, что Се Цянь, Ши Цинцзю и Хэлянь Цяо вправду были подкуплены и нарочно слили партии.
Видя всеобщее молчание, У Кань злорадно расхохотался:
— Уж не испугались ли вы, господа? Впрочем, ладно. Я сегодня пьян и несу вздор. Если цяньские вэйци-шу не смеют играть с этими тремя юнцами — считайте, что я ничего не говорил. Или, может, и среди сегодняшних вэйци-шу есть такие, кого подкупил наш Наньпин?
Эти слова достигли цели: один из старых вэйци-шу вскипел и взревел:
— Паршивец, не заносись! Какие-то южные дикари, и смеют разевать пасть? Сегодня я дам тебе партию, и твой Наньпин лишится остатков лица!
— Проиграть такому почтенному старцу, как господин Чэнь Сяомин великая честь для этих юнцов, о каком же позоре речь? — расплылся в усмешке У Кань. — Выходит, Чэнь-дажэнь готов принять бой?
Наблюдая за перепалкой, Шэнь Чэнь покосился налево, где Шэнь Чжэн все с тем же невозмутимым видом подбирал палочками земляные орешки. В голове у него мелькнула мысль, и он с самой безобидной улыбкой поднялся.
— Отец-государь, а ведь предложение У-дажэня и впрямь занятно. Раз все собрались ради игры, отчего бы не развлечься игрой? Я слышал, что У-шичжэ , защищая честь Наньпина, скорее умрет, чем признает, что последние три партии были подставными. Так пусть же сегодня на пиру они скрестят камни и заставят всех признать их правоту!
У Кань, видя, что слова Шэнь Чэня льют воду на его мельницу, и не дожидаясь, пока кто-то возразит, торопливо подхватил:
— Вот! Этот принц и говорит, и держится с благородной прямотой. Стало быть, дух Цянь еще не угас!
Император Шуньюань глубоко нахмурился. Он не сомневался в победе Цянь, но все, что касалось шахмат, в последнее время вызывало у него дурноту, и втягиваться снова ему вовсе не хотелось. Он надеялся, что кто-то из сановников осадит У Каня, но не ожидал, что его собственный сын выступит вперед и сам подыграет южанину, и это его крайне раздосадовало.
Будто не замечая отцовского недовольства, Шэнь Чэнь с наивным, простодушным лицом скользнул взглядом по сидевшему с опущенной головой Шэнь Чжэну и с улыбкой сказал У Каню:
— Проиграй вы на этот раз, и вам уже нечего будет возразить, останется лишь признать, что Наньпин пытался украсть чужое, а потерял свое.
С виду он говорил в пользу Цянь, но на деле подталкивал У Каня к следующей фразе. Тот, как по нотам, исполнил его желание и с треском хлопнул ладонью по столу:
— Отлично! Но если Наньпин выиграет, это докажет, что нам вовсе не было нужды играть с теми тремя в подставные игры, и вся история с выплывшими наружу партиями — не более чем фарс, устроенный самой Великой Цянь!
Только теперь все осознали истинный замысел У Каня: он хотел перевернуть дело!
Улыбка Шэнь Чэня сделалась еще шире; он вздернул подбородок и высокомерно отчеканил:
— Скажем прямо: позавчера на приеме отец-государь уже объявил нам, что пятый брат своими глазами видел, как южане играют подставные партии. Вы целыми днями заставляли своих мастеров зубрить шахматные записи и трактаты, занимались всякой темной ерундой, и настоящего мастерства у вас нет. Пятый брат заметил неладное, тайно запомнил партии и разгадал ваш замысел. Не хотите ли вы, У-шичжэ, сказать, что пятый брат обманул отца-государя и весь народ?
У Кань громко расхохотался и с притворным изумлением ответил:
— Уж не знаю, где пятый принц раздобыл эти партии, но у нас в Наньпине... ха! Да он не то что запомнить — он, поди, и шахматных камней в глаза не видел!
Шэнь Чжэн, с аппетитом жевавший, чуть изогнул бровь, но головы не поднял, а вместо этого неторопливо взял виноградную гроздь и принялся очищать ягоды.
— Ты хочешь сказать, что мой пятый брат не умеет играть? — подхватил Шэнь Чэнь. — Чушь! Если он не умеет играть, как же он сумел воспроизвести все три великолепные партии?!
И тотчас метнул взгляд на Се Ланъяна. Тот, сидя в рядах гостей, проклинал свою долю, но, стиснув зубы, поднялся и с поклоном заговорил:
— Хуаншан, в деле Весеннего турнира школа Се виновна. Ваш слуга молит государя дать школе Се шанс искупить вину и вернуть честь Великой Цянь. Хотя семья моего родственника и была истреблена до последнего, я верю, что каждое слово пятого принца — правда. Пятый принц, находясь в Наньпине, сердцем был с Цянь и тайком запомнил чужие партии и трактаты, чем и отвел от нас беду. Я уверен, что пятый принц, столько времени дыша воздухом восьми школ, непременно постиг игру. Пусть же сегодня и пятый принц примет участие в состязании, развеяв пьяные бредни У-шичжэ.
Шэнь Чжэн отложил виноград, вытер руки шелковым платком и, обведя Шэнь Чэня и Се Ланъяна насмешливым взглядом, лениво произнес:
— Как ловко вы вдвоем, слово за слово, заталкиваете Великую Цянь в яму. С чего это вдруг победа Наньпина докажет, что они не жульничали на турнире? Это же два совершенно разных дела. А если кто-то из господ от душевного перенапряжения неловко ошибется — это что же, тоже сочтут за сговор и тут же выведут рубить голову? Вы развлечь нас хотите или заставить господ ставить на кон жизнь?
Шэнь Чэнь осекся и поспешно возразил:
— Я вовсе не это имел в виду!
— А что же? — изогнул бровь Шэнь Чжэн. — Ты считаешь, что южные мастера — пустое место и наша Цянь все равно выиграет? Но даже победа не докажет, что цяньские вэйци-шу сильны: противник-то сплошь жульничал. Победить такого — чем тут гордиться? Какое же это развлечение?
Шэнь Чэнь онемел; на лбу у него проступила тонкая испарина. Такого ловкого словесного фехтования он от Шэнь Чжэна не ожидал.
— И не это я имел в виду! — в отчаянии выкрикнул он и вдруг, осененный идеей, зачастил: — Хорошо! Если обычная игра для господ — слишком большой риск, я предлагаю состязаться в «одиночной игре»! Всякий мастер высшего уровня способен сражаться в уме с самим собой и создавать великолепные партии. Основатели всех восьми школ именно через одиночную игру и создали свои тайные трактаты! Для этого не нужен противник, но уровень виден сразу: и победитель определится, и господам не придется лезть на угли. Пятый брат видел в Наньпине столько шахматных записей, неужто он выучил лишь те три партии? От него и не требуется показывать высшее мастерство, достаточно будет по памяти воспроизвести еще одну тонкую партию, и его правдивость подтвердится.
Это предложение звучало свежо; сановники закивали: в одиночной игре давление куда меньше, а глубину мастерства она выявляет отлично, для южан же, вызубривших лишь готовые партии, стала бы сущим испытанием.
Шэнь Чжэн пристально посмотрел в лицо Шэнь Чэню с невинным, безобидным, улыбчивым лицом. Любой назвал бы его послушным и добрым. Кто бы мог подумать, что из этого юноши вырастет обожающий интриги, самоуверенный император Шэндэ. Шэнь Чэнь, видя, что Шэнь Чжэн молчит, мысленно усмехнулся: тот и вправду не сможет воспроизвести другую партию: Вэнь Чжо болен, а если бы и нет, то уже не успел бы его научить. Уголки его губ поползли вверх, и он уже хотел изобразить невинную улыбку, но тут Шэнь Чжэн повернулся к императору и, сложив руки, с негодующим пафосом и без тени скромности провозгласил:
— Сын ваш всецело поддерживает! Да, пусть будет одиночная игра! Как верно заметил шилан-дажэнь... ах нет, Се-ланчжун, — я в Наньпине проникся духом трактатов восьми школ, постиг их сердцем и создал собственную ветвь. Сегодня я готов свести партию с самим собой и тем доказать истинность моих слов!
Улыбка на лице Шэнь Чэня в один миг застыла.
Нравится глава? Ставь ❤️
[1] Час Ю (酉时) — временной промежуток с 17:00 до 19:00, десятый час китайского двенадцатичасового цикла, время захода солнца.
[2] Час Сюй (戌时) — временной промежуток с 19:00 до 21:00, одиннадцатый час китайского двенадцатичасового цикла, начало ночной стражи.
http://bllate.org/book/17970/1737351
