Готовый перевод The Traitor's Account is Brick-ed, I'll Start Over / Мой статус коварного чиновника аннулирован, я начинаю сначала: Глава 40. Поединок на луках (Часть 2).

(Ctrl + влево) Предыдущая глава   |    Оглавление    |   Следующая глава (Ctrl + вправо)

Хату от природы был на редкость немногословен, отчего теперь каждому вокруг стало предельно ясно, какое великое потрясение он испытывает.

Поразмыслив малую паузу, он произнес:

— Будем стрелять по летящему мячу.

Эта забава заключалась в том, что в высь подбрасывали обыкновенный мяч, сшитый из воловьей кожи. Оба стрелка выпускали стрелы одновременно: тот, чье острие поражало цель, получал один счет; если же в мяч попадали оба снаряда, каждому засчитывали по счету.

Всего бросали десять мячей, и тот, кто набирал большее число попаданий, оставался в выигрыше.

Если судить по справедливости, это походило не столько на жесткое состязание, сколько на мирную ратную потеху.

Коли мастерство у обоих стрелков оказывалось равным, дело обычно венчалось ничьей, к полнейшему удовлетворению обеих сторон.

Лэ Уя на миг нахмурил брови, но все же кивком головы принял вызов.

Хэ Цинсун, коий виртуозно умел читать по лицам, подметил, что у их судьи вид сделался чересчур мрачным, отчего у него самого похолодело внутри. Он вполголоса зашептал:

— …Дело скверно!

Один из стражников подался ближе:

— Старший Хэ, о чем ты?

Хэ Цинсун украдкой указал пальцем в высь:

— Да на небо погляди!

Стражники дружно задрали головы и приметили, что ночная тьма вокруг сделалась куда гуще и плотнее прежнего.

Хэ Цинсун принялся со всем знанием дела раскладывать по полочкам:

— Наш судья — человек ученый, а я что-то отродясь не видывал книжников с отменным зрением. Особенно в такой темени, разве глаза у него станут служить так же ладно, как средь бела дня?

Стражники переглянулись, и эти речи показались им донельзя разумными, отчего былая уверенность вмиг испарилась, уступив место робости.

Но ведь казенную честь уездного судьи надлежало поддерживать во что бы то ни стало!

А потому они во всю глотку принялись громко и неистово кричать, подбадривая Лэ Уя.

Вот только Хэ Цинсун с товарищами, будучи людьми сугубо мирскими, никак не могли взять в толк, отчего это стоявшая напротив толпа воинов племени цзин не только позабыла весь свой прежний гул, но и поголовно замерла со всей строгостью на лицах.

А все оттого, что здешние ратники уже уяснили: этот уездный судья Вэньжэнь обладает непревзойденным, яростным мастерством, и сладить с ним будет, ох, как непросто.

Этим своим предложением Хату, по сути, пошел на попятную. Он решил уклониться от сокрушительного нажима соперника, дабы превратить этот односторонний разгром в мирную ратную потеху.

Попросту говоря, он выказал слабость.

И пусть здешним воинам пришлась не по душе подобная робость Хату, однако если бы кого из них самих выкликнули на плац мериться силами с судьей в стрельбе из легких луков, у них у самих подкосились бы ноги.

К тому же… здесь ведь присутствовал еще один великий господин.

Они украдкой косились на Хэлянь Чэ, чье лицо было мрачнее тучи, отчего вполне понимали желание Хату не лезть на рожон.

Ратные споры из-за упрямого пыла — дело нехитрое.

Но раз уж на кону стояла честь всего племени цзин, превыше всего следовало держаться верного и надежного пути.

Один из воинов извлек старый, сплошь покрытый следами от наконечников воловий мяч, покатал его в ладонях и, убедившись, что оба стрелка приладили снаряды и натянули тетиву, издал звонкий, заливистый свист и со всей силы нанес удар кулаком снизу по мячу.

Снаряд, точно дикий коршун, взмыл прямо в небесную высь.

Хату прижал пальцы к тетиве, затаил дыхание и со всем прилежанием выпустил стрелу в цель!

Да вот беда, не успело его острие долететь до мяча всего на какой-то несчастный шаг, как в воздухе оно со всего маху столкнулось с другим летящим древком.

Обе стрелы с сухим треском переломились и вместе с мячом кувырком полетели на землю.

В первом заходе никто счета не получил.

Хату сперва рассудил, что это была лишь чистая случайность.

Когда двое стрелков бьют в одну цель, столкновение наконечников в воздухе дело вполне обыкновенное.

Но при втором броске стрела Лэ Уя мертвой хваткой вцепилась в самое оперение стрелы Хату, увлекая ее за собой к земле.

Хату снова пустил снаряд в молоко.

Юноша нахмурил брови.

В его мыслях зародилось нехорошее предчувствие.

При третьем выстреле их наконечники с размаху сошлись прямо посреди неба. Звонкий, металлический гул от удара золота о камень еще долго оглашал ратный плац, пока оба древка мертво падали на землю.

Тут уж даже наньтинские стражники приметили, какая каверза здесь кроется.

Три стрелы подряд сошлись одна к одной, да еще всякий раз по-разному: в такое «совпадение» даже лесные бесы ни за что не поверили бы.

Они замерли в полном оцепенении:

«Неужто наш судья… и впрямь обладает столь великим, поразительным мастерством?»

При четвертом выстреле Лэ Уя точным ударом в воздухе напрочь перебил само древко стрелы Хату.

При пятом выстреле Хату умышленно помедлил, желая пропустить судью вперед. Кто же мог подумать, что этот хрупкий чиновник, словно обладая даром видеть на все шесть сторон, вмиг разгадал его умысел. Стоило мячу взлететь — и стрела сорвалась с тетивы без малейшей заминки.

Пока Хату только вскидывал свой лук, Лэ Уя уже точным ударом поразил воловий мяч.

Причем удар его вышел донельзя хитрым и сильным: стрела увлекла снаряд за собой, и тот пулей умчался в самую глубь ночной тьмы.

Хату поспешно прижал пальцы к тетиве и выпустил стрелу вслед, словно падающая звезда, пытающаяся догнать луну.

Вот только казенный лук в шесть сил имел свой предел.

На полпути стрела Хату растеряла всю свою мощь и бессильно рухнула на землю плаца.

Стражники уездной управы, едва успев захлопнуть рты от изумления, во всю глотку принялись ликующе кричать, да так усердно били в ладоши, что отбили себе все пальцы.

Хату повернул голову и в полном замешательстве уставился на Лэ Уя.

Ему до смерти хотелось узнать, из каких таких божественных чертогов явился к ним этот пришлый судья.

Лэ Уя прятать глаз не стал. Он со всей открытостью встретил его взгляд да еще и плутовски подмигнул юноше.

Хату от природы обладал скромным и тихим нравом, отчего от этого лукавого судейского взора так испугался, что резко отвернулся обратно, едва шею себе не свернув от поспешности.

Один из солдат племени цзин со всем нежеланием и неохотой выкрикнул счет:

— Уездный судья Вэньжэнь получает первый счет!

При шестом броске стрела Хату не успела пролететь и половины пути, как Лэ Уя безжалостно сбил ее в воздухе.

Тут уж он окончательно сбросил все маски.

Каждый его выстрел бил без промаху, и все они были направлены исключительно на то, чтобы сокрушить оружие Хату.

***

Десятый бросок.

Хату отлично понимал, что потерпел полнейший разгром, и казенная честь его растоптана дочиста.

Если бы ему удалось вернуть хотя бы одну малую победу… всего одну, этого было бы довольно!

Он лишь слегка прижал пальцы к тетиве, делая вид, будто готов пустить снаряд, дабы обманом заставить Лэ Уя выстрелить первым.

Перебить чужую стрелу на лету — с такой задачей он и сам бы справился!

От сильного удара воловий мяч свечой взмыл в высь.

Хату, прищурив один глаз, неотрывно следил за Лэ Уя, поджидая, когда же сорвется его стрела!

Лэ Уя со всем усердием целился в летящий мяч. Его длинные ресницы роняли густую тень, однако они не могли скрыть яркого, искрящегося, точно звездная россыпь, блеска в его глазах.

Вот только эта его стрела словно застыла на тетиве, и он упорно медлил с выстрелом.

Не успел Хату сообразить, какая каверза здесь кроется, как до его ушей долетел глухой стук упавшего на землю и покатившегося по плацу мяча.

Парень так и замер на месте в полном оцепенении, и этот звук показался ему громоподобным.

Плечи Лэ Уя едва заметно заходили ходуном.

Пройдя мгновение, он больше не мог сдерживаться и во весь голос залился звонким, веселым смехом, точь-в-точь как озорной подросток, чья проказа удалась на славу.

Будь то в прошлой жизни или в нынешнем земном воплощении, Лэ Уя никогда не питал слабости к серости, тишине или желанию слиться с праздной толпой.

Он жаждал именно этого, чтобы все вокруг шумело и бурлило, чтобы все до единого смотрели на него и видели, как он ослепительно сияет в лучах своей славы.

А до того, что там замышляют или думают другие, какое ему было собачье дело.

Коли суждено состязаться, надобно вырвать первое место, не гнушаясь никакими уловками, ведь в зачет идет лишь чистая победа или поражение.

Он со смехом смахнул выступившую у края глаза слезу:

— Хату, обвел я тебя вокруг пальца, уж прости великодушно.

Хату бессильно опустил руку с луком.

Он проиграл по всем статьям, и возразить ему было совершенно нечего.

— Твое испытание, мое испытание — оба мы уже испробовали, — Лэ Уя с лучезарной улыбкой повернулся к Мэнчже. — Пусть теперь господин особый посланник Мэнчжа выберет третье испытание, как на это смотрите?

Мэнчжа выдавил:

— Я…

По его уму, позору и так вышло с избытком, оттого надлежало поскорее свернуть это дело да разойтись.

Вот только не успел он выговорить фразу до конца, как его бесцеремонно перебил чужой голос.

— Испытание выберу я, — в тоне Хэлянь Чэ не слышалось и капли желания советоваться или обсуждать. — Принесите два плода дикого апельсина-цзюго.

Стоило Хэлянь Чэ открыть рот, как у Мэнчжи напрочь пропала всякая возможность вставить хоть слово.

Он лишь поспешно взмахнул рукой, и начальник гвардии пулей умчался на кухню, дабы раздобыть эти самые «плоды дикого апельсина».

Земля и вода в кочевьях племени цзин были далеко не такими тучными, как в империи Великая Ю, оттого тамошние апельсины вырастали мелкими да зелеными, а созревший урожай шел разве что на приправу к похлебкам.

Кое-кто из простолюдинов пробовал есть их просто так, но вывод вышел один: кожура толстая, мякоть вяжущая — сущая гадость, коей в горло не протолкнешь.

Хэлянь Чэ извлек из поднесенного медного блюда один плод, зажал его в ладони и велел обоим стрелкам занять места в самом центре ратного плаца. Сам же он шаг за шагом принялся покойно отступать назад, пока не замер на расстоянии хороших тридцати шагов от них.

Он приподнял руку, вытянув ее ровно перед собой и удерживая плод на расстоянии вытянутого предплечья от собственной груди, точнехонько напротив сердца.

Он сухо приказал:

— Стреляйте.

Хату: …

Лэ Уя: …

В первом заходе они мерились скоростью пущенной стрелы.

Во втором — точностью наводки в цель.

Третье же испытание должно было проверить саму силу натяжения легкого лука — способность стрелка вольно управлять снарядом, вовремя гася или прибавляя мощь на излете.

Все эти штуки входили в обязательный перечень наук для любого, кто брался за оружие.

Вот только в обычных условиях для проверки силы натяжения люди издалека целились в простой бумажный щит. Где же это видано, выставить за мишенью живого, большого человека?!

Добрая половина воинов, что держали оборону на заставе Жаньцю, Хэлянь Чэ в лицо не знали, ведая лишь об одном, к ним пожаловал знатный чиновник из самого города Шоунань.

Но Мэнчжа прежде служил в личной гвардии Дамуци, и среди его людей имелась кучка тех, кому было доподлинно известно, кто именно скрывается под обликом этого нелюдимого, мрачного незнакомца.

И Хату как раз принадлежал к числу этих немногих.

Он единым махом опустился на колени перед вождем:

— Благородный господин, Хату не посмеет.

Если он пустит эту стрелу, да паче чаяния не сумеет сдержать нажим на излете и сотворит беду, его родословную до седьмого колена подчистую отправят под землю, дабы прислуживать покойному чиновнику в могиле.

Хэлянь Чэ слегка прищурил глаза, взирая на распластавшегося в пыли Хату.

Под этим его ледяным, давящим взором Хату ощутил такую невыносимую тяжесть, словно на его плечи опустилась целая скала. Он мелко дрожал всем телом и не смел даже шевельнуться.

Бог весть сколько пронеслось мгновений. Хату, которому чудилось, будто он вот-вот лишится чувств от страха, наконец расслышал голос Хэлянь Чэ:

— …Подойди ближе.

Сердце воина забилось еще сильнее, точно разбитый гонг. Он резко вскочил, споро подскочил к Хэлянь Чэ, вновь повалился на колени и не смел даже мельком вскинуть на него глаз.

Хэлянь Чэ протянул зеленый плод к самому его лицу и без тени чувств обронил:

— Ешь.

Хату разве мог ослушаться приказа? Не теряя ни мгновения, даже не пытаясь содрать толстую кожуру, он запихал плод прямо себе в рот, сделал несколько судорожных движений челюстями и заживо проглотил целиком, не смея выдать невыносимой муки ни единым мускулом лица.

— Воины племени цзин оказались никудышными, опозорились перед гостями, — Хэлянь Чэ перевел взгляд на Лэ Уя. — Господин уездный судья Вэньжэнь, не желаете ли вы испытать удачу?

Среди мерных порывов весеннего ветра Лэ Уя и Хэлянь Чэ неотрывно всматривались друг в друга через эти тридцать шагов разделявшего их пространства.

Лэ Уя подумал про себя: «В тот далекий год расстояние между нами было точь-в-точь таким же».

Тридцать шагов, кои казались тогда нерушимой небесной пропастью.

Вот только в те дни лук со стрелой сжимал он сам, а удара покорно дожидался Лэ Уя.

Теперь же Хэлянь Чэ выставил вперед ладонь с крохотным плодом, подставив себя под острие его казенной стрелы без страха и сомнений.

Все обернулось с точностью до наоборот, словно отражение в кривом зеркале событий ушедших лет.

Но ради чего он выкинул эту штуку?

Успел ли он разгадать его истинную душу или по-прежнему пребывает в неведении?

Коли догадался, то, зная его лютую, въевшуюся в самые кости ненависть к покойному брату, ему следовало бы прибить его прямо здесь, на плацу, без лишних слов.

Ну а коли не ведает правды, к чему тогда пускаться в столь безумный риск?

Неужто он и впрямь до такой степени уверовал в мастерство безвестного уездного чинуши?

Терзаясь сомнениями, Лэ Уя все же вскинул оружие, натянул тетиву, прищурил один глаз и, слегка склонив голову к плечу, нацелил наконечник точнехонько Хэлянь Чэ между бровей.

Хэ Цинсун с товарищами, узрев, что этот черноватый верзила выставил самого себя вместо деревянного щита, и так уже пребывали в полнейшем замешательстве, а сердца их колотились от дикого страха. Но когда они увидели, что их судья и впрямь без лишних слов натягивает боевой лук, Хэ Цинсун подскочил от ужаса на месте. Позабыв обо всех правилах субординации, он со всей прытью бросился вперед и мертвой хваткой обвил обеими руками предплечье Лэ Уя:

— Ой, господин судья! Одумайтесь! Заклинаю вас, одумайтесь!!!

Ведь если стрела сорвется с тетивы да случится непоправимое, как прикажете это расценивать? Что этот великан сам напросился на смерть или что их судья попросту обделен сметливостью в ратном деле?

Стоило Хэ Цинсуну вообразить, какая немыслимая суматоха да резня поднимется на заставе вслед за этим выстрелом, как у него аж кожа на голове зачесалась от ужаса.

Кто же мог подумать, что не успеет их судья вымолвить и слова, как до ушей Хэ Цинсуна из темноты, с расстояния в тридцать шагов, долетел ледяной, отчетливый голос:

— Идет поединок, отчего на плацу отираются посторонние люди, коим здесь дела нет?

Несколько рядовых солдат заставы медлить не стали. Они вмиг споро подскочили к перекрестку плаца, мертвой хваткой скрутили Хэ Цинсуна под мышки и силой, до мяса выдрали его из рук Лэ Уя.

Старший стражник никак не ожидал, что этот верзила столь неистово и поспешно стремится повстречаться со смертью. На мгновение он напрочь лишился дара речи и с абсолютно застывшим лицом позволил утащить себя с поля боя.

Лэ Уя заново вскинул лук, повторно наводя наконечник на Хэлянь Чэ.

По сути, это был первый раз, когда он мог столь вольно, открыто и прямо разглядывать черты лица Хэлянь Чэ с близкого расстояния.

Острие его стрелы, покачиваясь в воздухе, неспешно прочертило невидимую черту вдоль его лба, скользнуло мимо глаз и замерло у самого кончика носа.

Хэлянь Чэ разительно отличался от обоих своих старших братьев, он был вылеплен совсем по иному лекалу.

В его облике сквозило величие истинного владыки Поднебесной, черты лица дышали благородством и силой, однако само выражение оставалось настолько безучастным и холодным, что разгадать скрытые пружины в его мыслях было поистине невозможно. И оставалось лишь гадать питает ли этот человек к кому-то нежную любовь или же сердце его выжжено лютой ненавистью к ближнему.

Пока он пребывал в этих думах, пальцы Лэ Уя, удерживавшие тетиву, без всякого предупреждения разомкнулись.

Толпа зрителей у краев плаца еще не успела до конца затаить дыхание в ожидании удара, как в прохладном воздухе вмиг пополз резкий, вяжущий аромат дикого плода.

Наконечник стрелы насквозь пробил зеленую мякоть, показался с обратной стороны апельсина и мертво, без малейшего колебания застыл на месте.

Свежий сок тонкими струйками заструился по коже, стекая Хэлянь Чэ прямо на ладонь у самого основания большого пальца.

На ратном плацу воцарилась гробовая тишина, и лишь прохладный ветер неспешно проносился из конца в конец поля.

Лэ Уя опустил взгляд и обнаружил, что в его колчане осталась еще одна стрела.

Он рассудил, что добру пропадать не гоже.

Извлекая стрелу, он встретился взглядом с Мэнчжой, который стоял у края плаца, обливаясь холодным потом и выглядя так, словно только что побывал на том свете.

Едва успевший прийти в себя от пережитого ужаса Мэнчжа лишь теперь приметил, что зрачки этого человека отливают глубоким пурпуром, наполняя весь его облик пугающим, колдовским изяществом. Стоило судье пристально посмотреть на кого-то, как у несчастного вмиг рождалось жуткое ощущение, будто его взяла на мушку красивая, но зловещая зимняя ворона.

А в кочевьях племени цзин каждому было доподлинно ведомо: вороны злопамятны превыше всех остальных тварей.

Лэ Уя направил острие стрелы чуть наискось к земле и, слегка приложив силу, едва заметно натянул тетиву.

Застыв в этой опасной, готовой к удару позе, он с улыбкой уставился на Мэнчжу:

— Наш уезд остался в выигрыше в этом споре. Надеюсь, в следующий раз господин начальник заставы Мэнчжа больше не станет по чистой случайности арестовывать и удерживать строительный камень, заказанный для нужд Наньтина?

В его тоне сквозило пополам и серьезность, и легкомысленная шутка, отчего звуки этих речей казались поистине леденящими душу.

Мэнчжа неотрывно следил за наконечником, от коего явственно веяло затаенной смертоносной угрозой, и с кончика его носа медленно скатилась капля холодного пота.

Он судорожно дернул уголками губ, силясь выжать из себя хоть какое-то подобие улыбки:

— Ни за что…

Лэ Уя лучезарно и весело рассмеялся, разом отпустил тетиву, закинул лук на плечо и почтительно сложил руки в приветствии:

— Господин особый посланник держит свое честное слово, и воля его нерушима. Вэньжэнь Минкэ приносит вам свою глубокую благодарность.

На этом поединок на луках подошел к своему полному завершению.

Душа Мэнчжи наконец освободилась от оцепенения, и у него подкосились ноги, он едва не рухнул прямо в пыль плаца.

Вэньжэнь Юэ между тем быстрым шагом выбежал на поле, и в его глазах невозможно было скрыть безграничного восхищения.

Однако у него имелось куда более важное и неотложное дело.

— На улице еще стужа, — произнес он, бережно накидывая на плечи Лэ Уя легкий широкий плащ. — Ты весь взмок, смотри, как бы пронзительным ветром не продуло.

— Я как раз собирался тебя искать, а ты тут как тут, — отозвался Лэ Уя, позволяя юноше завязать шнуры его накидки. — Лови новое домашнее задание. Наловчись разить из лука точь-в-точь как я, сдюжишь?

И пусть Лэ Уя временно занимал оболочку Вэньжэнь Юэ, баловать его или потакать его слабостям он не собирался.

В будущем, когда придет пора уходить и возвращать тело законному владельцу, Вэньжэнь Юэ обязан был обладать недюжинной силой, чтобы безболезненно занять судейское кресло.

А потому Лэ Уя вознамерился возводить перед ним одну нерушимую стену за другой, желая проверить, как далеко этот парень сумеет продвинуться вслед за своим наставником.

Вэньжэнь Юэ немного поразмыслил и, не пытаясь искать отговорок, со всей серьезностью ответил:

— Я приложу все свои силы.

***

Стоявший поодаль Хэлянь Чэ между тем вытер ладонь от сока и подозвал к себе понурившего голову Хату.

Он не проронил ни единого упрека, а лишь не спеша отвязал от своего пояса золотой колокольчик, инкрустированный чистейшим нефритом, и бережно вложил его в руку воина.

То, что вождь при всем честном народе одарил его столь щедрым даром, служило величайшим утешением и знаком благоволения. Смысл этого жеста был предельно ясен: здешний проигрыш — пустяк, и вины Хату в том нет.

Хату, который до этого изнывал от жуткого страха и обиды, ощутил, как сжатые в ладонях сокровища вождя наконец вернули его сердцу былой покой.

Со всем почтением и благодарностью он спрятал золотой колокольчик за пазуху, бережно подхватил ладонь Хэлянь Чэ и прижал свой лоб к его руке, от коей по-прежнему веяло тонким ароматом дикого апельсина, выказывая тем самым безграничное почтение и полную покорность владыке.

Лэ Уя едва успел договорить с Вэньжэнь Юэ, как, повернув голову, застал эту самую сцену с поднесением колокольчика.

От увиденного у него глаза прямо-таки на лоб полезли.

Он ведь с детских лет питал слабость ко всему яркому да блестящему. Еще когда он сквозь прицел выслеживал Хэлянь Чэ, взгляд его мимоходом приметил эту пару дивных, расшитых золотом и нефритом колокольчиков у того на поясе: вещица была настолько тонкой и красивой работы, что ее вмиг хотелось присвоить себе всеми правдами и неправдами.

Да если бы он только знал, что проигравшему здесь раздают чистое золото, он бы с величайшей радостью уступил победу сопернику, и стыдно бы ему ничуть не было!

Все его дивное расположение духа вмиг испарилось без остатка, отчего он теперь и слушать не мог нескончаемые хвалебные речи Хэ Цинсуна с товарищами.

Он зашагал к уготовленным для него Мэнчжой покоям, наспех омыл лицо да руки и со всей кручиной на сердце приготовился ко сну.

Но стоило ему лишь погрузиться в легкую дремоту, как до слуха долетел мерный, вежливый стук в оконную раму, коий безжалостно вырвал его из объятий сна.

Он распахнул створки и без малейшего удивления узрел стоявшего на улице Вэньжэнь Юэ.

Лэ Уя со заспанным видом протянул:

— Ну что там еще, неужто передумал и учиться ратному делу больше не желаешь?

— Дело вовсе не в этом, — ответил Вэньжэнь Юэ, опершись руками о подоконник и со всей важностью устремив на него взгляд. — Сколько я ни размышлял над тем, как избавить здешние края от разбойного удела, я так и не сумел сыскать пути краше и лучше того, что изволил предложить ты.

Лэ Уя, коий как раз находился на середине глубокого зевка, озадаченно прикрыл рот ладонью:

— …А?

Вэньжэнь Юэ продолжал:

— Едва услышав твои речи о том, как надобно поступить с бандой, я втайне затаил в сердце осуждение, решив, что замысел этот лишен блага. Ведь если разбойники силой удерживают в своем логове мирных жен, кои безвозвратно лишились чести и вынуждены оставаться на горе, то они вместе с бандитами сгинут от лютой чумы. Они ведь безвинные души, кои после смерти даже к родному порогу воротиться не смогут, разве это не жестоко? Но сколько я ни ломал голову, так и не смог додуматься до верного решения, способного сберечь и тех, и других. Раз уж моих собственных способностей мало, мне никак не следовало мысленно судить о твоих поступках. Я досконально сознаю свою оплошность, отчего сон напрочь покинул мою голову, и я явился, дабы принести тебе свои самые искренние извинения.

Лэ Уя добрую паузу не находил слов: …

— И всего-то делов?

Вэньжэнь Юэ искренне и со всей важностью закивал головой.

И в тот же миг удостоился увесистого щелчка по лбу.

— У меня и так всю поясницу ломит, я весь день без продыху измотался, только-только заснул, а ты пришел меня изводить! Мне еще сегодня, когда на коне скакал, до того худо было! …Да, и к слову, ты вчера еще масляную лампу мою уволок, я из-за тебя чуть все глаза не проглядел в потемках! Если бы я из-за этого поединок на луках проиграл, я бы тебя заживо загрыз! Впредь без неотложных казенных дел чтоб и близко по ночам к моим окнам не совался!

Раздался громкий стук — створки окна с силой захлопнулись изнутри.

Получив столь яростную головомойку, Вэньжэнь Юэ даже не сразу пришел в себя.

Он со смущенным видом слегка потер кончик носа.

А Гу-гэ… оказывается, тот еще упрямый злопамятник.

Он легонько постучал пальцами по деревянной раме:

— Господин уездный судья, доброй ночи.

Ответом ему был мягкий валик-подушка, с размаху прилетевший прямо в оконное стекло.

Лэ Уя между тем свернулся калачиком на постели, втихомолку исходя злобой.

Пройдя малое время, он уловил, как створки его окна снаружи снова кто-то неспешно приоткрыл.

Ложе едва заметно просело, это кто-то со всей осторожностью и мягкостью закинул подушку обратно в покои.

Вслед за этим до уха долетело тихое пожелание:

— Гу-гэ, добрых снов.

Лэ Уя отвечать ему не стал.

Лишь когда шаги за окном мало-помалу затихли вдали, Лэ Уя перевернулся на другой бок, подложил ладонь под голову и замер, неотрывно всматриваясь в глухую тьму потолка брачного полога.

Похоже, он и впрямь сподобился обрести на редкость доброго, настоящего друга.

Того, кто чист пред ним мыслями и не таит лукавства, и кто, даже доподлинно зная, что сам Лэ Уя вовсю обводит его вокруг пальца да скрывает истинную душу, все равно готов платить ему абсолютной, чистой искренностью.

Лэ Уя поудобнее перехватил подушку под головой.

Этот робкий, едва уловимый проблеск радости на сердце, напротив, прогнал остатки сна, вернув разуму былую бодрость.

***

В этот час на заставе был обделен сном еще один человек.

Хэлянь Чэ с холодным спокойствием на лице замер под навесом галереи. Ловя бледные отсветы залившего двор лунного сияния, он, опустив голову, угольком вычерчивал какие-то знаки на бумаге.

Раз уж вождь спать не шел, у Мэнчжи тем паче не нашлось бы ослиной дерзости отправиться на покой. Опустив руки по швам, он бездвижно замер подле него, делая вид, будто он — обыкновенное дворовое изваяние.

Хэлянь Чэ порисовал какое-то время, после чего резко замер, сделал глубокий вдох, и лицо его вновь сделалось темнее грозовой тучи.

Тут уж Мэнчже притворяться глухим да немым было равносильно тому, чтобы самому лезть головой в петлю.

Он скрепил сердце и со всей робостью в голосе осведомился:

— Владыка, что не так?

Хэлянь Чэ глухо процедил:

— Отчего он обозвал меня южной стеной?

«Что вложено в эти речи?»

«Ударившись об меня, он вознамерился повернуть вспять?»

«И куда же именно он тщится воротиться?»

«Неужто он решил уподобиться тому самому человеку, стоило лишь соприкоснуться со мной, как он без малейшей жалости развернулся и зашагал прочь, не ведая ни капли тоски?!»

Он сам себя загнал в глухой тупик, мысли его судорожно бились в тесных оковах, и ему до смерти хотелось прямо сейчас вытащить Лэ Уя из постели, дабы учинить ему самый жестокий допрос с пристрастием.

Мэнчжа: …

Хоть он и не был силен в книжных науках, но даже до его ума дошло, что те слова молодого судьи были всего лишь безобидной шуткой!

Ему очень не хотелось думать о своем владыке как о человеке с чересчур мелочной и капризной душой, отчего оставалось лишь сокрушенно вздыхать: помыслы вождя безграничны, как океанская глубь, и простому смертному их ни за что не разгадать.

***

На следующее утро обе стороны, со всем взаимным пониманием и уговором, сделали вид, будто никакого ночного поединка на луках отродясь не бывало. Они со всей вежливостью обменялись приветствиями, готовясь к прощанию.

Мэнчжа собственноручно начертал и выдал пропускные грамоты. Хэ Цинсун с товарищами временно остались внутри заставы Жаньцю, дабы до последнего вершка пересчитать и сверить по казенным книгам весь строительный камень, после чего двинуть груз в путь.

Лэ Уя и Вэньжэнь Юэ вдвоем первыми пустились в обратную дорогу до Наньтина, дабы не запускать уездные дела.

По уму Мэнчжи, все должно было пройти чин по чину: пожали друг другу руки, проводил он судью за ворота — и дело с концом. Кто же мог подумать, что Хэлянь Чэ без всяких на то причин снова изволит примкнуть к провожатым. И судя по его грозному виду, ограничиваться одними лишь воротами заставы он вовсе не собирался.

У Мэнчжи не было никакой возможности раскрыть его истинный облик, отчего оставалось лишь безропотно скакать следом, разделяя тяготы пути.

И вот, когда они добрались до самого стыка, где казенный тракт империи Великая Ю сходился с пограничной дорогой кочевий, Мэнчжа не успел даже шумно перевести дух, как узрел замерший прямо посреди тракта конный отряд регулярных войск.

Лэ Уя как раз на ходу весело болтал да посмеивался с Мэнчжой. Заметить, что пограничник вдруг оцепенел лицом и уставился в одну точку, он тоже проследил за направлением его взгляда.

Главарь стоявшего напротив отряда во все глаза высмотрел Лэ Уя, яростно взмахнул плетью и во весь опор, вздымая клубы пыли, пустил скакуна навстречу.

Пэй Минци подлетел к ним вихрем. В его глазах в этот миг не существовало ни единой живой души вокруг — весь его взор был прикован исключительно к Лэ Уя. Лицо генерала покрылось ледяной изморозью, и он, клокоча от бешеной ярости, без всяких предисловий с размаху обрушил на него вопрос:

— Ты как здесь очутился? Чего ради тебя сюда принесло?

Лэ Уя: …

Ему и самому до смерти хотелось спросить: «А тебя-то какого рожна сюда принесло?»

Пэй Минци между тем скользнул взглядом в сторону, и стоило его взору наткнуться на скакавшего в рядах провожатых Хэлянь Чэ, как на его лице вмиг проступило крайнее изумление, кое в то же мгновение сменилось лютой, неприкрытой смертоносной угрозой.

Он в один миг изменился в лице, резко вытянул свою длинную, мощную руку вперед и прямо из седла, обхватив Лэ Уя поперек талии, силой перетащил его на собственного боевого коня.

— За каким бесом ты к нему прибежал?! — неистово взревел Пэй Минци. — А ну марш от него подальше!

Хэлянь Чэ на эту непозволительную, дерзкую грубость со стороны воина чужой страны даже бровью не повел, сохранив каменное выражение лица:

— Он сам пожаловал ко мне на заставу. Раз уж ты обделен сметливостью и не способен уследить за собственным человеком, то вина здесь лежит исключительно на твоей никчемности.

И пусть Вэньжэнь Юэ питал мало добрых чувств к обоим этим приметным господам, однако Пэй Минци в любом случае оставался подданным Великой Ю, тогда как этот черноватый торговец цветами таил в себе слишком много скрытых пружин и был донельзя подозрителен. А потому юноша резко натянул поводья, выровнял своего скакуна в один ряд с конем Пэй Минци и со всей строгостью во взоре повернулся к Хэлянь Чэ:

— Начальники заставы со стороны племени цзин самовольно арестовали и удерживали строительный камень, закупленный ради нужд обустройства дорог в Наньтине. Лишь из-за этой каверзы нам и пришлось проделать столь долгий путь. С чего бы это вы изволили обронить слова о том, будто господин судья «сам пожаловал к вам»?

Вот только Пэй Минци его благородного порыва вовсе не оценил. Он со всей яростью обрушился на самого Вэньжэнь Юэ:

— А ты у нас, надо понимать, тот самый книжник по фамилии Мин, что в уездные ученые выбился? Я со своими полками стою лагерем подле Цинюаня и присмотреть за ним ежеминутно не имею возможности. Но ты-то круглыми днями отираешься подле его судейского кресла, и тоже за компанию пустился потакать всем его безумным капризам да проказам?!

Лэ Уя: …

Постойте-ка. Хоть одна живая душа в этой компании собирается вспомнить о его несчастной пояснице?

Ее ведь и впрямь разрывает от дикой боли!

http://bllate.org/book/18193/3313318

(Ctrl + влево) Предыдущая глава   |    Оглавление    |   Следующая глава (Ctrl + вправо)

Обсуждение главы:

Еще никто не написал комментариев...
Чтобы оставлять комментарии Войдите или Зарегистрируйтесь

Инструменты
Настройки

Готово:

100.00% КП = 2.0

Скачать как .txt файл
Скачать как .fb2 файл
Скачать как .docx файл
Скачать как .pdf файл
Ссылка на эту страницу
Оглавление перевода
Интерфейс перевода