Обстановка и впрямь сложилась донельзя неловкая.
В конце концов один лишь Хэлянь Чэ, подметив, что лицо Лэ Уя исказилось от боли, ледяным тоном обронил:
— Дай ему сесть прямо, а после уж веди речи.
Пэй Минци на миг замер. Узрев, что Лэ Уя в его объятиях яростно сверкает на него глазами, он невольно смягчился сердцем, бережно придержал его за талию и помог выпрямиться в седле.
Лэ Уя ныне носил имя Вэньжэнь Юэ и служил уездным судьей Великой Ю, отчего в столь важные мгновения обязан был твердо помнить, на чьей стороне находится его престол.
Он не стал на глазах у толпы устраивать перепалку с Пэй Минци, а со всем спокойствием повернулся к Хэлянь Чэ и со всей строгостью в голосе произнес:
— Премного благодарен господину особому посланнику Мэнчже и братцу Да за то, что проводили нас до самой черты. Сколько бы мы ни шли вместе за тысячи ли, а поре расставания все равно суждено настать. До новых встреч.
Затем он вновь перевел взгляд на Мэнчжу:
— Что же до строительного камня, то дело это напрямую связано со столетними нуждами Наньтина по обустройству дорог и возведению мостов. Покорно прошу господина особого посланника Мэнчжу приложить к этому усердие, дабы впредь между нами не возникало пустых недоразумений.
…О государственных делах забывать тоже не следовало.
Мэнчжа безмолвно кивнул головой. Стоявший за его спиной отряд гвардейцев племени цзин дружно замер с абсолютно деревянными лицами: каждый из них изо всех сил старался вообще не думать о том, что именно означает здешнее дивное зрелище.
Лэ Уя со всей возможной споростью изъяснил причины своего появления на заставе, разом отведя любые ненужные подозрения, и лишь после этого улучил миг, дабы обернуться и наградить Пэй Минци самым яростным, уничтожающим взглядом:
«Уяснил наконец? А ну спускай меня на землю!»
«Неужто тебе кажется, будто все эти нежные объятия на глазах у честного люда выглядят красиво?»
Пэй Минци к этому времени уже понял, ради чего судья пересек пограничную черту, отчего со всем нежеланием и неохотой слегка отодвинулся назад в седле.
Лэ Уя перехватил поводья его коня и с превеликим трудом перемахнул через луку, спустившись на землю.
Встав на твердую почву Великой Ю, он отвесил глубокий поклон оставшимся по ту сторону пограничного столба:
— Генерал Пэй допустил досадную оплошность, преступив границы уложений. Покорно прошу господина особого посланника Мэнчжу и братца Да не держать на нас обиды за это малодушие.
Произнося «братец Да», он со всем тщанием и отчетливостью выговорил каждый звук.
Если бы эта вспыльчивая огненная птица прямо здесь во всеуслышание раскрыла истинное имя и титул Хэлянь Чэ, то дело вмиг зашло бы в такой тупик, из коего живым никому не выбраться.
Пэй Минци хоть и отличался буйным, упрямым нравом, однако в самые судьбоносные мгновения в нем всегда просыпалось какое-то дивное звериное наитие и сметливость.
Он с недовольным видом звучно шлепнул плетью по голенищу своего сапога, отвел глаза в сторону и и впрямь промолчал, не став выказывать лишних речей.
Но если он сам соизволил утишить свой пыл, то кое-кто другой уступать вовсе не собирался.
Хэлянь Чэ, спрятав руки в широкие рукава, холодно обронил:
— Повадки его мне ведомы давно, оттого здешние бесчинства для меня — дело вполне привычное.
Лэ Уя лишь мысленно зажмурился:
«Все, пропали».
И точно, Пэй Минци, подражая его же собственным манерам, со всей важностью скрестил руки на груди, яростно оскалил зубы в улыбке и с вызовом вскинул брови.
Лэ Уя знал его как облупленного.
Этот вид означал лишь одно: его заветная огненная птица прямо сейчас готова была превратиться в заправского боевого петуха.
— «Братец Да», не стоит понапрасну пытаться набиваться ко мне в приятели. Мы с вами виделись от силы раз-другой, и ваши речи звучат так, словно вам досконально ведомы мои помыслы, — Пэй Минци сокрушенно покачал головой. — Жаль только, что истинный друг, коий ведал обо мне все, был на свете один, оттого вам, братец Да, придется со своими любезностями покорно постоять в сторонке позади остальных.
Хэлянь Чэ парировал:
— И о каком таком «истинном друге» ты ведешь речи? Когда он испускал дух, тебя и близко подле его смертного ложа не стояло. О подобном «великом братстве» отродясь еще слыхать не доводилось.
Пэй Минци вмиг огрызнулся в ответ:
— Как бы там ни было, но и при жизни его, и после кончины сам он неизменно оставался подле моего плеча.
Хэлянь Чэ издал короткий смешок, да только в этих звуках не слышалось и капли обычного веселья, то была скорее искаженная, доведенная до предела неистовой яростью зловещая гримаса.
— И кем же в таком случае приходится тебе этот чиновник?
Хэлянь Чэ резко вскинул руку, указывая пальцем прямо на Лэ Уя:
— За кого ты его держишь? Когда твой взор падает на его лицо, неужто в твоих мыслях воскресает образ покойного? Способен ли ты вообще отличить одного от другого?!
Пэй Минци единым, молниеносным взмахом плети полоснул его прямо по наручам на предплечье, напрочь запрещая тыкать пальцем в сторону Лэ Уя.
Он со всей гордостью вскинул голову:
— Это я-то их путаю, или же вы по собственной слепоте меряете всех по своему аршину да сами лишились ума, не зная, кто перед вами?!
— Подумаешь, какой-то мелкий уездный судья, а ради него вы изволили поднять такую грандиозную суматоху, каверзно заперев партию камня лишь ради того, чтобы выманить его сюда. Неужто все это свершилось лишь затем, дабы улучить миг и украдкой, из темноты полюбоваться на его лицо?
Пэй Минци поворотился и принялся мерно, удар за ударом, легонько похлопывать себя плетью по плечу:
— Потеха, да и только, сущая потеха. Ничего не поделаешь, мы с господином судьей Вэньжэнем стоим лагерем всего в каких-то ничтожных десятках ли друг от друга. Стоит мне лишь раз взмахнуть плетью — и я вмиг окажусь подле его судейского кресла. Ну а вам-то каково? Сколько еще раз вы собираетесь самовольно арестовывать наш камень, а?
С этими словами Пэй Минци обернулся к Лэ Уя:
— Сколько партий у нас еще осталось?
Лэ Уя горько вздохнул и принялся судорожно загибать пальцы в уме:
— Если позабыть о нынешней, то еще добрых четыре захода наберется.
— Послушай моего совета, — отрезал Пэй Минци. — Если этот черноватый верзила под любым каверзным предлогом вздумает снова выманить тебя к рубежам, то и бог с ним, с этим камнем, пусть катится ко всем чертям! Тебе незачем больше встречаться с ним лицом к лицу ни единого разу. Я самолично изыщу пути, дабы доставить для твоих дорог товар во сто крат краше и лучше здешнего.
Вот тогда и поглядим, кто из них первый лишится рассудка от злости!
Заметить, что Лэ Уя замер на месте, не двигаясь с черты, Пэй Минци кончиком плети легонько подтолкнул правое крыло его судейского венца-гуань, понукая поскорее высказать ответное слово.
С одной стороны высились кочевья племени цзин, с другой — простирались земли Великой Ю.
…И ему вновь приходилось делать выбор.
Лэ Уя тихо вздохнул, почтительно сложил руки перед грудью и произнес:
— Все так. Ваш подчиненный во всем усердии примет к исполнению любые распоряжения генерала Пэя.
Стоявший позади Хэлянь Чэ ледяным тоном обронил:
— Надо же, какой ты послушный да покладистый сделался. Что-то вчера от тебя подобного малодушия да чинности дождаться не представлялось возможным.
Лэ Уя развернулся к нему всем телом и со всем чистосердечием ответил:
— Братец Да, я ведь всего лишь мелкий уездный судья, откуда у меня возьмется дерзость навлекать на свою голову обиды больших начальников?
Хэлянь Чэ процедил:
— И то верно. Всего лишь мелкий чиновник Великой Ю.
Он приподнял руку и лишь двумя пальцами, указательным да средним, сделал Лэ Уя едва заметный знак, подзывая к себе:
— Ты. А ну поподойди ближе.
Лэ Уя и не подумал шевельнуться с места.
— Он подданный Великой Ю, кормится за счет казенного жалованья Великой Ю и тратит блага Великой Ю. У него и впрямь достанет сил выхлопотать для тебя строительный камень в иных землях. Вот только я могу повелеть Мэнчже, и он до последнего вершка преподнесет тебе все эти партии камня даром, в качестве щедрого подношения.
Вкратце разложив перед ним выгоды и потери, Хэлянь Чэ повторил:
— Подойди ближе.
Едва прозвучали эти слова, как Лэ Уя тут же переметнулся на его сторону и в несколько шагов пересек пограничную черту.
Пэй Минци даже не успел этому помешать. Ему оставалось лишь положить ладонь на рукоять висящего на поясе меча и неотрывно, в упор уставиться на Хэлянь Чэ.
Хэлянь Чэ между тем тронул коня вперед. Он принялся кружить вокруг судьи: сделал один круг, затем другой.
Теплое дыхание скакуна, вырывавшееся из ноздрей, овевало лицо и уши Лэ Уя, отчего те слегка зудели.
Лэ Уя спокойно стоял, позволяя Хэлянь Чэ разглядывать себя со всех сторон, и лишь выжидал, что же тот вознамерится сотворить.
Кто бы мог подумать, что Хэлянь Чэ не сделает ровным счетом ничего.
Обойдя его трижды, он наклонился с седла, вытянул плеть и легонько шлепнул ею по правому крылу судейского венца на голове Лэ Уя.
Лэ Уя: ?
И пока судейский венец, точно крылья бабочки, мерно покачивался на ветру, Хэлянь Чэ небрежно взмахнул рукой:
— Возвращайся.
Лэ Уя уставился на него просящим взглядом:
— Братец Да, а как же строительный камень?..
Хэлянь Чэ больше не удостоил его взором. Он лишь мельком скользнул взглядом по Мэнчже.
Мэнчжа вмиг содрогнулся от дикой стужи и во всю глотку выкрикнул:
— С хозяевами горы Жаньцю я сам обо всем переговорю!
Лэ Уя принялся со всех сторон отвешивать поклоны, сияя от великого ликования:
— Премного благодарен братцу Да! Премного благодарен господину особому посланнику Мэнчже!
Хэлянь Чэ едва слышно угукнул в ответ, слегка прижал колени к бокам скакуна и развернул коня прочь.
Мэнчжа с гвардейцами поспешно устремились вслед за ним.
Весенний ветер еще долго доносил до них тонкий, едва уловимый аромат цветов вуде.
Отъехав на какое-то расстояние, Хэлянь Чэ пустил коня шагом и извлек за пазухи лист плотной хлопковой бумаги.
То был самый набросок, который он вычертил угольком прошлой ночью.
На рисунке Лэ Уя замер с натянутой тетивой: один глаз его был прищурен, а второй со всем усердием и вниманием косился прямо на него.
В том нарисованном взгляде полыхал столь ослепительный, искрящийся блеск, что стоило лишь мельком взглянуть на него — и отвести глаза было уже невозможно.
С тех пор как Хэлянь Я был похищен, мать выказывала к нему лишь мягкость, дядя безустанно утешал, а лекари со всем прилежанием выхаживали его. Ни единая живая душа в лагере не обронила упрека в адрес Хэлянь Чэ, который сам едва не расстался с жизнью в тот день.
Но он втайне подозревал, что во всей Поднебесной лишь он один глухо и неистово ненавидел самого себя.
Все эти долгие годы Хэлянь Чэ со всем усердием постигал искусство живописи. Он вычертил бесчисленное множество свитков, силясь вообразить: если бы Я-Я рос подле его плеча, каким бы статным и ладным юношей он со временем стал?
Он рисовал один лист за другим, да только все те лица на бумаге оставались лишь отражением луны в воде да призрачным цветком в зеркале, ни один портрет не мог до конца утолить тоску в его сердце.
Но нынешний набросок у него вышел краше всех остальных.
Если бы Я-Я вырос под его присмотром, он обязан был обладать точь-в-точь таким же гордым и упрямым нравом.
Вновь пронесся весенний ветер, с сухим шелестом всколыхнув тонкие края бумаги.
День миновал, но кончики пальцев Хэлянь Чэ все еще хранили едва заметный вяжущий аромат дикого апельсина.
Он со всем тщанием свернул лист и бережно, как величайшее сокровище, убрал обратно к груди.
***
Лэ Уя неотрывно провожал взглядом удаляющийся силуэт Хэлянь Чэ, пока дорогу ему не перегородил всадник.
Пэй Минци с яростным лицом склонился с седла и злобно уставился на него в упор:
— Еще смотреть станешь?
Лэ Уя воротил взор из синеющей дали, спрятал руки за спину и вопросом на вопрос отозвался:
— А генерал Пэй какими судьбами в наших краях объявился?
— И ты еще меня спрашиваешь? — вскипел Пэй Минци. — Ты погнал через Цинюань целый отряд из десятерых стражников. Поднимись у тебя в уезде такая суматоха, а я бы обо всем не проведал, так грош мне цена, считай, что я ослеп да оглох напрочь!
При этих словах в голосе Пэй Минци снова проступила затаенная лютая досада:
— Если бы я в тот день не уехал в поля проверять, как солдаты справляются с распашкой земель, да не узнал бы только вчера вечером, что ты без оглядки удрал из Наньтина, я бы тебя еще на полпути перехватил да под замком упрятал!
Лэ Уя счел подобные речи донельзя неблагозвучными:
— Что это еще за слова такие — «удрал»?
Пэй Минци едва слышно пробормотал под нос:
— …Значит, бросил меня.
Лэ Уя не расслышал:
— Что-что?
— Живо назад! — Пэй Минци вмиг вернул себе былой свирепый вид прожженного вояки. — Ты глава целого уезда, а бросаешь казенные дела без капли заботы о собственной безопасности, повсюду бездумно рыщешь! Смотри, как бы цензоры не разродились на твою голову обличительным докладом перед престолом!
Сам Лэ Уя, напротив, полагал, что проделал этот путь с величайшей пользой, и ради такого дела готов был безропотно стерпеть любую боль в пояснице.
Шутка ли, целых пять партий превосходного строительного камня, и все задаром!
Лэ Уя с самым довольным видом зашагал по тракту обратно:
— Я обо всем доложил главе области и должным образом зафиксировал дело в казенных книгах.
Пэй Минци скакал следом:
— В чиновничьих кругах полно каверзных ничтожеств.
Лэ Уя со всей учтивостью обронил:
— Премного благодарен генералу Пэю за ценное наставление.
Вэньжэнь Юэ безмолвно следовал подле них, не зная, о чем именно они толкуют.
В их словах сквозило и то, что происходило прямо сейчас, и вместе с тем речи эти были неразрывно связаны с прошлым Гу-гэ.
В те темы ему хода не было.
А раз примкнуть к беседе не получалось, то и лезть поперек батьки в пекло не стоило.
Благородство его характера заключалось в том, что он никогда не выказывал лишних расспросов. Вместо этого он просто снял с себя одно платье и соорудил из него мягкую подстилку прямо поверх луки седла на коне Лэ Уя.
Пройдя несколько шагов, Лэ Уя внезапно повернул обратно.
Вчера за ужином он наелся досыта, отчего сегодня утром трапезу пропустил. Теперь же, когда на душе у него сделалось на редкость покойно и сытно, в теле проснулся и недюжинный аппетит, так что он со всей смелостью запустил руку прямиком в дорожную суму Пэй Минци с провиантом.
Пэй Минци, в чьем сердце все еще клокотала ярость из-за встречи с Хэлянь Чэ, узрев, что этот хрупкий чинуша без всякого спроса и казенных приветствий споро орудует в его вещах, вытаращил глаза:
— Ты что творишь?
Лэ Уя отозвался:
— Докладываю генералу Пэю: ваш подчиненный проголодался вконец.
Пэй Минци аж задохнулся от такой наглости:
— Да я ради тебя всю дорогу мчался во весь опор, глаз за ночь не сомкнул и маковой росинки во рту не держал, а ты только и думаешь, как бы сожрать мою копеечную лепешку!
Но едва фраза сорвалась с губ, Пэй Минци сам замер как вкопанный.
Слишком уж короткой и привычной вышла эта перепалка.
Словно перед ним и впрямь стояла его заветная маленькая Ворона собственной персоной.
Неужто… ему и впрямь удалось провернуть эту безумную штуку с переселением души в чужую плоть?
Но если так, то не выйдет ли, что они совершили великую несправедливость по отношению к этому прежнему мелкому уездному судье?
Лэ Уя к тому времени уже успел извлечь из сумы сухую лепешку. Услышав его крик, он лишь растерянно захлопал ресницами, разломил кусок пополам и половину протянул генералу.
Пэй Минци машинально перехватил угощение, да только аппетит у него пропал напрочь.
Вмещая в душе робкую, потаенную радость пополам с великим смятением, он пристально разглядывал стоявшего перед ним молодого судью, точь-в-точь как в былые годы взирал на свою драгоценную сандаловую курильницу, кою берег больше жизни.
Помедлив малую паузу, он вырвал кусок лепешки обратно из рта Лэ Уя:
— Полно тебе сухомятку жевать. Поехали, угощаю в трактире.
— Генерал Пэй самолично платит за ужин?
— …Разумеется, я. Куда двинем?
Лэ Уя тут же предложил:
— Ну тогда давай завернем в лучший ресторан «Инбиньлоу», что в уезде Тунма. Поговаривают, тамошнее запеченное баранье мясо целиком — это истинное сокровище Поднебесной.
Пэй Минци: …
Тамошние яства и впрямь были истинным сокровищем Поднебесной.
Баранина — сокровище, лепешки — сокровище, да и цена — тоже сокровище.
Пэй Минци от таких слов едва не рассмеялся от досады:
— Ты что за свинья такая? Исключительно отборные отруби жрать горазд?
Лэ Уя прикинулся, будто намека не понял:
— Генерал Пэй, так вы согласны раскошелиться?
— Раскошелюсь, — Пэй Минци покосился на него. — Но сперва ответь: если бы ты меня угощал, чем бы ты меня попотчевал?
Лэ Уя со всей правотой отрезал:
— У вашего подчиненного казенное жалованье сущие копейки, так что я могу поднести вам разве что миску простой уличной лапши янчуньмянь.
Пэй Минци, несмотря на то что этот парень столь открыто и бесстыдно пользовался его щедростью, в душе ощутил необъяснимую радость. Молодой судья казался ему все более милым и ладным, а уголки его губ сами собой поползли вверх.
Они втроем дружно вскочили в седла и поскакали вперед, а конный отряд Пэй Минци следовал за ними на почтительном расстоянии.
Проделав некоторую часть пути, Пэй Минци нахмурил брови:
— Что это у тебя за звуки такие из-под плаща доносятся, звякает да звякает?
Лэ Уя, только что пребывавший в самом благодушном расположении духа, от этого вопроса Пэй Минци на миг опешил.
Сам он до этого полагал, будто этот мерный, едва слышный перезвон колокольчиков доносился от конской сбруи Пэй Минци.
Его заветная огненная птица испокон веков питала слабость к пышному убранству, отчего Лэ Уя поначалу и не придал звукам значения.
Он запустил руку за спину и у самого пояса, прямо на кожаных ремешках-дедзе, и впрямь нащупал колокольчик.
Он сорвал его и поднес к самым глазам.
…То был золотой колокольчик, инкрустированный чистейшим нефритом.
Ресницы Лэ Уя едва заметно дрогнули.
Похоже, Хэлянь Чэ вчера все же приметил, с каким вожделением и завистью он взирал на его поясные украшения.
Но когда он только ухитрился подбросить ему эту вещицу?
Лэ Уя нахмурил брови, и в памяти вмиг всплыл образ Хэлянь Чэ, когда тот воротил его обратно за пограничный столб империи Великая Ю и принялся неспешно кружить вокруг него на своем скакуне.
Выходит, дабы вручить ему этот колокольчик, он сопровождал его всю дорогу, так и не проронив ни слова? И ради того, чтобы одарить его, он без лишних раздумий напрочь отказался от платы за целых пять партий строительного камня?
Пэй Минци, заметив, что тот неотрывно, как вкопанный, уставился на колокольчик, с первого взгляда понял: вещица эта стоит баснословных денег и обошлась дарителю во сто крат дороже обычного.
Сделав вид, будто ему дела нет до этой безделушки, он с усмешкой обронил:
— Я-то думал, что за бесценное сокровище, раз ты из-за него глаз отвести не можешь. Коли тебе так любы колокола, я велю отлить для тебя штуковину размером с медный таз да подвесить у тебя над кроватью. Будешь каждое утро подыматься и колотить в него вместо часов, идет?
Лэ Уя и слушать не стал его ревнивые, полные затаенной обиды речи. Он приподнял золотой с нефритом колокольчик перед лицом и легонько потряс им.
«Динь-динь-динь, динь-динь-динь».
Лэ Уя подумал про себя: и Хэлянь Чэ, и его заветная огненная птица — оба они взирают на него под именем «Вэньжэнь Юэ» лишь как на призрачную замену покойного Лэ Уя.
Но разве в прошлой жизни Хэлянь Чэ выказывал к нему хоть каплю подобной щедрости и тепла?
Сам он ничего такого не помнил.
В памяти всплывал лишь смутный, сырой полумрак темницы да полный жгучей ненависти и обиды взгляд, коим тот неотрывно провожал его из темноты, отчего оставалось лишь гадать, какие дурные помыслы гнездились в его голове.
***
Пэй Минци, видя, что Лэ Уя упорно отмалчивается, тоже надулся от злости и больше не проронил ни слова.
Он прижал ладонь к груди, где у него самого таились совсем иные думы.
День-другой назад он получил послание от матушки из столицы империи Великая Ю. Она со всем прилежанием расспрашивала о его собственном здоровье и о силах отца, а заодно интересовалась, как выказывает себя на воинской службе его младший брат от наложницы, Пэй Шаоцзи.
Одно лишь поминание о матушке вновь заставило Пэй Минци вопреки собственной воле погрузиться в воспоминания ушедших лет.
***
В отличие от вспыльчивого, грозного нрава мужчин рода Пэй, коий передавался от отца к сыну точь-в-точь как горящий уголь, хозяйка дома Пэй, урожденная Чэн Илань, была женщиной хрупкой, бледной и на редкость кроткой.
Доходило до того, что сколько бы отец с сыном ни шумели да ни ругались на стороне во всю глотку, стоило им предстать пред очи госпожи Чэн, как они тут же, словно по команбе, убавляли голос на добрых восемь тонов.
В ту пору восьмилетний Пэй Минци в очередной раз повздорил с Лэ Уя и со всей яростью примчался домой, во всеуслышание объявив, что отныне и навеки знать не желает эту паршивую Ворону и играть с ней больше не станет.
Госпожа Чэн отложила в сторону иголку с нитью и со всей важностью внушила сыну, что к маленькому Уя надобно относиться со всем теплом и заботой.
Пэй Минци лишь сердито буркнул:
— Это еще ради чего?
— В тот год, когда я только-только забеременела тобой, Император явил нам великую милость. Зная, что приграничные лагеря суровы и холодны, и жалея мое слабое здоровье, Он высочайшим указом повелел забрать меня от твоего отца обратно в столицу, дабы я могла спокойно выносить дитя в тепле, — безмятежно проговорила госпожа Чэн. — …И именно я привезла маленького Уя с собой из тех диких краев.
— Он без умолку плакал, все плакал да плакал. Бог весть, откуда в сердце такого крохи бралось столько горькой кручины.
— И я подумала тогда, что мальчик просто-напросто тоскует без отца с матерью, оттого и страшится всего вокруг.
— Я подхватила его за руку, прижала его ладошку к собственному животу и шепнула: «Гляди, там внутри сидит твоя будущая младшая сестрица, я отдам ее тебе в жены, ты только подумай о том, какое дивное будущее тебя ждет, и полно тебе слезы лить, идет?»
— Кто же мог подумать, что стоило ему подольше погладить мой живот, как он и впрямь перестал плакать.
Пэй Минци от этих слов прямо-таки обомлел лицом, уши его в один миг вспыхнули яростным румянцем, и он с разбегу подскочил на месте:
— Матушка! Вы ведь больше никому на свете об этой истории не сказывали, верно?!
Госпожа Чэн лишь лучезарно улыбнулась и покачала головой, и лишь тогда Пэй Минци со всем облегчением перевел дух и с тихим ворчанием улетучился за ворота.
А уже после полудня Лэ Уя, цепляясь пальцами за стебли дикого плюща, перемахнул через высокую ограду усадьбы Пэй и со самым жалким, достойным сострадания видом замер на стене, неотрывно взирая на него сверху вниз.
Пэй Минци остыл от ярости еще во время обеда. А завидев, что друг сам пришел к его порогу, он тут же помирился с Лэ Уя, позабыв о своей недавней клятве никогда больше не видеться в этой жизни.
Прошли годы, и они оба возмужали.
Когда пришла пора расставания со столицей, Лэ Уя вновь нагнал Пэй Минци, решив отправиться вместе с ним на военную службу.
В былые годы они вместе приехали из приграничья в столицу, вместе выросли, а теперь вместе возвращались на рубежи.
Какая удивительная судьба.
По пути в приграничный гарнизон Пэй Минци вспомнил историю, которую матушка рассказывала ему в детстве. Избавившись от былой ребяческой застенчивости, он поехал следом за Лэ Уя и с самым беспечным видом протянул:
— Эй, Ворона, а ты знаешь, что в детстве ты возвращался в столицу вместе с моей матушкой?
Вдоль дороги пышно цвели ярко-алые дикие шиповники. Лэ Уя они так приглянулись, что он соскочил с коня, чтобы сорвать букет.
Когда Пэй Минци задал свой вопрос, юноша как раз склонился над кустами, выискивая самый большой и красный цветок.
Он отозвался:
— Знаю, конечно. Матушка мне рассказывала.
— Она ведь устроила нам помолвку еще в колыбели, — как бы невзначай обронил Пэй Минци. — Об этом-то тебе ведомо?
Лэ Уя продолжал увлеченно копаться в цветах, не обращая на Пэй Минци никакого внимания.
Пэй Минци разочарованно понурил голову.
Но в следующий миг Лэ Уя резко повернулся и, держа в зубах ослепительно распустившийся бутон шиповника, вырос подле его коня:
— Барышня из рода Пэй, ну и когда же ты выйдешь за меня замуж?
Пэй Минци аж подскочил от неожиданности:
— Колется же! Живо выплюнь, выплюнь!
Лэ Уя, видя, что тот совершенно обделен романтическим пылом, лишь досадливо зыркнул на него, отломил стебель покороче, приколол шиповник к переднему отвороту своего платья и снова отправился искать цветы краше и лучше прежних.
Пэй Минци же подумал про себя, что тот даже злится невероятно красиво, и замер, завороженно глядя ему в след.
Помощник военачальника Ань со скорбным видом подобрался ближе:
— Молодой господин Пэй, давайте поторопимся. Если вы задержитесь в пути, генерал Пэй станет не на шутку тревожиться.
Пэй Минци проводил Лэ Уя взглядом:
— До захода солнца успеем проехать еще самую малость, не более.
Как бы там ни было, а время, чтобы Ворона успел сорвать свой цветок, выкроить следовало обязательно.
В те дни казалось, что их счастливым временам не будет конца.
И самой большой заботой для них двоих оставался лишь вопрос: когда Лэ Уя явится в приграничный лагерь, не велит ли генерал Лэ Цяньчжан связать его за самовольный побег из дома да всыпать как следует розг?
http://bllate.org/book/18193/3313452
Готово: