— Ты что, шутишь? — Лян Циншэн лишь на миг замер, а затем его губы тронула усмешка. Его ладонь полностью обхватила ступню собеседника.
Ноги у Цы Ханьсуна были холодными, а ладони Лян Циншэна — обжигающе горячими.
Цы Ханьсун от неожиданности и щекотки машинально дернул ногой, но ее сжали крепче. Хватка была железной, вырваться не было никакой возможности. Глядя на него, Цы Ханьсун негромко произнес:
— Я не шучу. Я говорю совершенно серьезно.
Он сидел на его крепких бедрах и чувствовал, как напряжены мышцы мужчины, видел, как неестественно застыло его лицо.
— Значит, ты и вправду меня совсем не знаешь. С начальной школы я был худшим учеником в классе, никогда не получал проходного балла по математике или английскому. И ты хочешь, чтобы я готовился к поступлению в Пекинский университет? — Лян Циншэн рассмеялся и покачал головой, будто слушал какую-то нелепую сказку.
Цы Ханьсун не обратил внимания на его слова. Он пошевелил пальцами ног, потираясь ими о подушечки пальцев Лян Циншэна. Его белоснежная ступня выглядела хрупкой и изящной, с гармоничными очертаниями костей и кожи. В свете лампы она казалась чужеродной на фоне смуглой ладони, создавая пугающий контраст, от которого становилось не по себе — казалось, эти сильные руки вот-вот сломают ему лодыжку.
Но, к счастью, эти грубые ладони лишь медленно гладили его, пока их хозяин продолжал нести то, что для Лян Циншэна звучало как бред сумасшедшего:
— Сдашь ты или нет — дело твое. Но у меня только одно требование: пока ты не поступишь, каждый раз, когда я буду вспоминать о Фэн Ли, я буду испытывать ревность, и каждый раз меня будет раздражать твое присутствие.
— А ты не боишься, что я тебя брошу? — Лян Циншэн поднял взгляд и посмотрел на него с ироничной усмешкой в глазах.Цы Ханьсун на мгновение замер, затем с силой наступил на пальцы Лян Циншэна и тут же набросился на него, впиваясь зубами в губы. Его взгляд был свирепым и ледяным, словно у разъяренного зверя, и при столкновении оба почувствовали резкую боль в переносице.
Он целовал яростно, кусал... нет, он буквально жевал его губы, будто желая размолоть их в клочья, но при этом всё же сдерживался, чтобы не пустить кровь — после того случая в больничном туалете у Лян Циншэна губы были разбиты, и он мучился несколько дней.
— Лян Циншэн, если ты посмеешь... еще хоть раз заикнуться о расставании, я свяжу тебя и выебу до потери сознания, веришь? — Цы Ханьсун смотрел на него горящими от ярости глазами, в которых сквозила беспощадная решимость.
Лян Циншэн ответил на поцелуй улыбкой, отложив его угрозы на потом. Он обнял Цы Ханьсуна за талию; его собственное тело уже начало нагреваться, но, проявляя исключительную выдержку, он медленно отстранился.
— Нет, сегодня мы этого делать не будем. — Он перехватил его беспокойные запястья, не давая задрать свою одежду.
Глаза Цы Ханьсуна затуманились, тело изнывало от желания. Он хотел как следует близости, но, будучи скованным, не мог оказать ни малейшего сопротивления. Покрасневшими глазами он спросил:
— Почему?
Лян Циншэн, чей голос подернулся румянцем, с какой-то необъяснимой упрямостью в выражении лица прижал его к себе, чтобы хоть немного унять его мучения, и тихо прошептал:
— Малыш, потерпи, ладно?
Ему не хотелось, чтобы их отношения сводились лишь к жажде чужого тела, как бы красив ни был Цы Ханьсун. В глубине души маленький наивный человечек нашептывал ему на ухо, стремясь доказать что-то свое.Видя, что он, кажется, настроен серьёзно, Цы Ханьсун невольно закусил губу и замер. Он выровнял дыхание, положил подбородок ему на плечо, а от брошенного тем словечка «малыш» окончательно потерял голову.
— Перестань трогать, я ещё не мылся, — прошептал Цы Ханьсун, почувствовав, как его подошва снова опустилась на тёплую ладонь.
— Тогда пойдём помоемся, — отозвался Лян Циншэн. Едва договорив, он легко подхватил его на руки и направился в ванную.
Цы Ханьсун обхватил его за плечи, чтобы не упасть.
На одной ноге всё ещё оставался носок. Лян Циншэн окинул ванную комнату взглядом, усадил его на мраморную столешницу умывальника и потянулся снять второй носок.
Босые ноги Цы Ханьсуна повисли в воздухе. Сидя в этой просторной, залитой светом ванной, он перевёл взгляд на ноги Лян Циншэна, который тоже уже успел снять обувь и носки, слегка закатав штанины рабочих брюк.
Лян Циншэн опустил глаза на свои ступни: кожа не была тёмной — обычный светлый оттенок, свойственный азиатам. Из-за того что ноги постоянно были скрыты, они казались даже белее, чем остальное тело, из-за чего возник заметный контраст. Ступни у него были широкими, а пальцы — крупными и длинными, как и положено взрослому мужчине.
Затем его взгляд переместился на скрещённые ступни Цы Ханьсуна. Каждый раз, глядя на них, он не мог сдержаться: кожа на подъёме была такой светлой, что сквозь неё проступали голубоватые вены, казалось, она даже светилась в ярком свете, а десять пальцев ног от смущения слегка поджались.
Лян Циншэн протянул руку и закатал ему штанины. На показавшихся голенях виднелся лишь редкий мягкий пушок — тело Цы Ханьсуна почти не было покрыто волосами. Лян Циншэн не удержался и заметил:
— Цы, да у тебя волос на ногах считай и нет вовсе. Ты что, тайком их сбриваешь?Цы Ханьсун с досадой посмотрел на него, пнул ногой в голень и ответил: Ничего я не сбривал, у меня просто волос на теле мало, кроме тех, что на голове.
Лян Циншэн даже не шелохнулся, чтобы избежать этого слабого, скорее символического удара. Закатав ему штанины в несколько слоев, он провел рукой по его узкой бледной голени и приказал: Сиди смирно, не двигайся. Сейчас сам помоюсь, а потом тебя помою.
Цы Ханьсун наблюдал, как тот снял лейку душа, отрегулировал температуру воды и, склонившись, ополоснул собственные ноги. На его ногах чернели густые жесткие волосы, которые казались колючими — Цы Ханьсун уже успел убедиться в этом раньше.
Наскоро ополоснувшись, Лян Циншэн поманил Цы Ханьсуна к себе.
Тот соскочил с мраморной столешницы, подошел к Лян Циншэну, коснулся пальцами его уха и, подняв голову, приподнялся на цыпочках, чтобы коснуться его губ своими.
Садись на крышку унитаза, я помою тебе ноги, — сказал Лян Циншэн. Его руки были мокрыми, поэтому он не стал прикасаться к нему, а лишь указал подбородком, куда нужно сесть.
Цы Ханьсун послушно опустился на крышку, которую тот только что протер. Его пальцы ног касались пола: вода из душа продолжала течь, и хотя под ногами было тепло, от холодного кафеля по коже быстро пробегал озноб.
Лян Циншэн крепко сжал его лодыжку. Этот высокий и широкоплечий мужчина сидел перед ним на корточках, расставив ноги, и белая лейка душа в его ладони казалась совсем крошечной.
Вода, струящаяся из лейки, была приятной и совсем не обжигала, но она всё равно казалась прохладной по сравнению с жаром его огромных рук.Цы Ханьсун растерянно смотрел на него, а в его взгляде читалось смущение. Хотя Лян Циншэн был крупного телосложения и даже на корточках перед ним казался непреодолимой горой — с широкими плечами, сильными руками и крепкими ногами, — сейчас он с удивительной нежностью мыл ему ноги.
Лян Циншэн растирал кожу на его подъеме и пальцах ног. По воздуху расплывался аромат геля для душа, от трения на стопах образовывалась пена, и белые пузырьки шевелились и множились от каждого движения его пальцев.
Закончив мыть и помня о том, что тот босиком, а вокруг одна вода, Лян Циншэн подхватил его на руки и бросил на кровать, после чего достал полотенце, чтобы вытереть ему ноги.
Его нефритовые ступни отливали розоватым сиянием, были белоснежными, нежными и донельзя милыми. Цы Ханьсун чувствовал себя не в своей тарелке под этим сосредоточенным взглядом, вспомнив, что и сам слишком уж зарится на его тело, хотя тот был чертовски хорош собой. В глубине души некий наивный голосок зудел у него в ушах, пытаясь доказать невесть что.
Видя, что Лян Циншэн настроен серьезно, Цы Ханьсун невольно прикусил губу и замер, выравнивая дыхание. Упершись подбородком ему в плечо, он совершенно потерял голову от ласкового обращения, когда тот назвал его малышом.
— Хватит трогать, я еще не помылся, — прошептал Цы Ханьсун ему на ухо, чувствуя, как теплая ладонь снова легла на его подошву.
— Тогда пошли мыться, — бросил Лян Циншэн, легко подхватил его на руки и направился в ванную.
Цы Ханьсун обнял его за плечи, чтобы не сорваться.
Один носок все еще оставался на ноге. Окинув ванную взглядом, Лян Циншэн усадил его на мраморную тумбу у раковины и стянул с него оставшийся носок.
Свесив ноги в светлой ванной, Цы Ханьсун посмотрел на собственные ступни, а затем на ноги самого Лян Циншэна — тот тоже был без обуви и слегка закатал штанины рабочих брюк.
Лян Циншэн опустил взгляд на кожу собственных ног и, словно от удара молнии, слегка сузил зрачки:
— Не... не кусай...
Увидев, как Лян Циншэн обнажает белоснежные зубы и прикусывает его маленький палец на ноге, Цы Ханьсун тут же задрожал всем голосом, а его глаза покраснели.
Он знал, что тот любит его ступни: раньше Лян Циншэн вечно норовил схватить его за щиколотки и задрать их повыше. Правда, в те моменты его собственный разум был затуманен, и он толком не понимал, что творится.
Лишь на следующий день он заметил на подъеме стопы следы от зубов.
Заметив, как отчаянно тот сопротивляется, Лян Циншэн лишь слегка прикусил кожу и отпустил его щиколотку.
Глядя на его затуманенные влажные глаза и непроизвольно прикушенную губу, на невольно манящее выражение лица, Лян Циншэн подался вперед и поцеловал его.
Сначала Цы Ханьсун растерялся и ответил на поцелуй кончиком языка, но сообразив, что к чему, со злости треснул его по плечу. Его лицо покраснело от гнева, и он рявкнул:
— Ты, блядь, только что целовал мои ноги, а теперь лезешь целовать меня?!
Лян Циншэн поморщился от боли, потирая плечо, и ухмыльнулся. На его лице играла насквозь хулиганская, наглецкая улыбка. Притянув его за шиворот, он с улыбкой поцеловал его и невнятно пробормотал:
— Малыш, я же вымылся, чего ты сам от себя нос воротишь?
— Ублюдок... Мхм.
Цы Ханьсун сердито уставился на него. Лян Циншэн привычным движением сорвал с него очки, но тот не оттолкнул его руками — напротив, сам обвился вокруг его шеи.
Глубоко целуя его, Лян Циншэн одновременно успокаивал:
— Я ублюдок, малыш, не злись.
Сердце Цы Ханьсуна словно погрузилось в теплую воду — внутри разливалось приятное тепло, но он все равно мысленно ругал его: когда нужно было умаслить, он через слово повторял малыш, а стоило разозлиться — тут же переключался на сухое Цы Ханьсун, словно чужой.
Но стоило ему вспомнить, что раньше Лян Циншэн точно так же называл и Фэн Ли, как его снова захлестнула злость. Глаза покраснели от обиды, и он со злости впился ногтями в мочку его уха, оставляя на ней один за другим красноватые следы, чтобы выпустить пар.
Лян Циншэн с удрученным вздохом поднял взгляд и прервал тесный поцелуй. Мочка его уха раскраснелась и горела от щипков.
Глядя на лежащего на кровати мужчину с полуприкрытыми отуманенными глазами и чуть приоткрытым ртом, через который тот тяжело дышал, Лян Циншэн легко клюнул его в губы и устало спросил:
— Все еще злишься?
Цы Ханьсун шевельнул зрачками, похожими на кусочки черного стекла, обхватил его за шею и, покраснев, холодно бросил:
— Ты целовал ноги Фэн Ли?
В этом взгляде читалась такая лютая решимость: мол, если целовал, я тебе этот рот нахрен отрежу.
— Нет, нет, блядь, только твои! — на лбу Лян Циншэна вздулась вена. Видя, что тот собирается ляпнуть что-то еще, он обхватил его лицо ладонями и быстро прижался к его губам, пробормотав: — Дай еще поцелую, не нацеловался.
У Цы Ханьсуна перехватило дыхание, и он снова прикрыл глаза, отвечая на поцелуй. Его тело прижималось к Лян Циншэну, а неторопливые поглаживания приносили сладкую истому.
Впервые в жизни Лян Циншэн всерьез задумался о том, чтобы поступить в Пекинский университет. От этого бесконечного припоминания старых обид он действительно сойдет с ума.
К концу поцелуя обоим стало жарко, и Лян Циншэн первым сбежал в ванную. Причем он даже запер дверь изнутри, будто спасаясь от вора, так что Цы Ханьсун не удержался и закатил глаза.
Лежа на кровати и выравнивая дыхание, он смотрел на расплывчатую высокую фигуру за матовым стеклом. Его бешеное сердце никак не могло успокоиться, а жар во всем теле не спадал.
Спустя неизвестно сколько времени Лян Циншэн вышел. Он был обернут лишь в полотенце, капли воды стекали с влажных висков, а восемь кубиков пресса выглядели аккуратно сложенными кирпичиками. Вода скатывалась с его шеи, скользила по рельефному прессу и, следуя за четкими линиями вен на животе, исчезала под полотенцем.
Цы Ханьсун чуть не сорвался. Приподнявшись на кровати, он уставился на него снизу вверх, и когда вопрос сорвался с его губ, глаза покраснели и чуть не наполнились слезами:
— Неужели совсем никак?
Лян Циншэн на мгновение засомневался, но всё же кивнул:
— Ага, сегодня давай просто поболтаем под одеялом.
— Псих! — выругался Цы Ханьсун, соскочил с кровати, влетел в ватную и со злостью захлопнул дверь так громко, что та затряслась, выплескивая наружу все свое недовольство.
Лян Циншэн виновато потрепал себя по короткой стрижке и на всякий случай крикнул:
— Малыш, моя одежда осталась внутри, смотри не намочи...
— Пошел к черту! — глухо донесся из ванной его свирепый голос.
Лян Циншэн ухмыльнулся и мысленно похвалил себя: Каков же я молодец, даже тут удержался.
http://bllate.org/book/21585/2224517
Готово:
