Супер-Икс мог предоставить подробную и четкую карту мира — разве можно было упускать такой момент?
С одной стороны, размышляя о том, как бы извлечь эту невероятно подробную карту, а с другой — повернувшись и бросив взгляд на Чу Сяо, чей взор упал на его одеяние, Е Цзинли приподнял бровь.
Предыдущая одежда была испачкана кровью, а на рукаве зияла прореха. Перед тем как отправиться на осмотр, он переоделся, но никак не ожидал, что Чу Сяо переоденется точно так же.
Шаг Чу Сяо замер, он, судя по всему, тоже это заметил и уже собирался вернуться, чтобы переодеться снова, как вдруг увидел, что Е Цзинли беззаботно поднимается на ноги.
— Карту на этом столе я забираю с собой, — произнес он.
Это место целиком принадлежало ему, не говоря уже о какой-то жалкой карте!
Хотя Чу Сяо и считал, что эта карта будет для него совершенно бесполезна, он проявил тактичность и промолчал, лишь сделав отметку в небольшом реестре, после чего вывел Е Цзинли из картохранилища.
Время было уже позднее, им пора возвращаться.
Хотя Е Цзинли был одет в гражданское платье и не выказывал своего высокого положения, то, что его лично сопровождал генерал Чу, который всегда терпеть не мог лишних хлопот, ясно говорило о том, что статус этого человека поистине необычаен!
Отстав от них на добрых несколько шагов, некий человек, дожидавшийся поблизости поручений, про себя подумал, а затем, подняв голову и заметив, что те собираются уходить, мгновенно просиял лицом и сообразительно бросился вперед готовить лошадей.
Чу Сяо окинул взглядом появившуюся лишнюю лошадь, а затем посмотрел на услужливо стоявшего рядом человека. Непонятно почему, на душе у него скребли кошки. Он сделал вид, что не замечает временами бросаемых тем в его сторону заискивающих взглядов в надежде на награду, и жестом пригласил Е Цзинли в седло.
Е Цзинли чуть изогнул губы в улыбке, словно ничего не замечая, и легко вскочил на коня.
Чу Сяо ехал впереди, указывая дорогу, а Е Цзинли следовал за ним на скаку. Глядя на подтянутую фигуру Чу Сяо, он мысленно обдумывал, как действовать дальше.
Согласно первоначальному ходу судьбы, в скором времени варвары из-за заставы объединятся и пойдут войной на границы.
Изначально Чу Сяо из-за того заговора должен был увязнуть в столице. Когда вести об этом докатились до северо-западной армии, среди солдат поднялся шум, воинский дух пошатнулся, и в этот самый момент, когда армия была нестабильна, шпионы изнутри и снаружи открыли городские ворота. Варвары прорвались через заставу, предаваясь грабежам, убийствам и поджогам. На какое-то время приграничные земли были усеяны трупами, и не осталось ни единой живой души.
Лишь когда Чу Сяо бежал из темницы, те несколько сотен тысяч воинов обрели надежную опору: с одной стороны, они выгнали варваров за пределы заставы, а с другой — гордо и непреклонно противостояли императорскому двору.
Раз уж он теперь Сун Цзиньюй, Е Цзинли никогда не позволит повториться прежним ошибкам.
Прорыв варваров, скитания и бедствия приграничного народа — всего этого он не допустит вновь.
И лучшей кандидатурой для предотвращения всего этого, безусловно, был Чу Сяо.
Словно что-то почувствовав, Чу Сяо оглянулся. Как раз в этот момент они выехали из густого леса, и дорога стала значительно шире. Он просто замедлил ход, немного отстал и поравнялся с конем Е Цзинли.
Встретившись с этим проницательным взглядом, Е Цзинли легкомысленно перевел тему:
— Как поживает госпожа-мать генерала Чу?
Этот мир требовал от женщин добродетели и благонравия, но столичные знатные дамы всегда имели за спиной влиятельных покровителей и держались твердо, являясь поистине боевыми истребителями среди благородных девиц. И эта госпожа Чу была среди них ярчайшей представительницей.
Происходившая из семьи потомственных военных, с глубокими познаниями в боевых искусствах и суровым нравом, госпожа Чу до восемнадцати лет сидела в девках, пока наконец не сошлась с генералом Чу — их знакомство началось со стычки. После этого она сняла боевые доспехи и занялась домашним хозяйством.
Позднее старый генерал Чу как-то потерял бдительность, и некая певичка подсыпала ему зелье. Госпожа Чу тут же избила его так, что он три месяца провел в постели и не мог показаться на людях. Сын покойного императора лично заглянул навестить старого генерала Чу, и, как поговаривали, уходил он в превосходном расположении духа: мало того, что тот не стал винить ее за избиение крупного сановника, так еще и осыпал ее целой вереницей драгоценностей в знак поощрения.
При этой мысли Е Цзинли с неподдельным интересом изогнул уголки губ.
Быстро скользнув взглядом по его слегка приподнятым губам, Чу Сяо поджал их и произнес:
— Благодарю Ваше Величество за беспокойство, матушка...
Так, в беседе они добрались до городских ворот и одновременно прибавили ходу.
Впереди уже виднелись дворцовые ворота, Е Цзинли осадил коня и повернулся к ехавшему рядом Чу Сяо.
Их разделяло расстояние не больше половины аршина.
— Чу Сяо.
Внезапно заговорил Е Цзинли. Встретившись с этим глубоким взглядом, он с улыбкой похлопал Чу Сяо по плечу и произнес:
— Не оправдай моих надежд.
Сказав это, он не стал вдаваться в объяснения и поскакал к дворцовым воротам.
Чу Сяо сжимал поводья, глядя на удаляющуюся гордую фигуру. Дождавшись, пока та полностью скроется из виду, он опустил голову и бросил взгляд на свое правое плечо, которого только что касалась рука императора. Во взгляде его таилось нечто сложное и неразгаданное.
В Зале Воспитания Сердца Е Цзинли под невысказанным взглядом евнуха Ли Дофу издал подряд несколько императорских указов.
Первый — об отмене траура по личным обстоятельствам: приказать генералу Чжэньго-гуна Чу Сяо в тот же день отправиться в путь к северо-западным рубежам, чтобы принять командование над армией в восемьсот тысяч человек.
Второй — о даровании наград: пожаловать меч Шанфан, дабы тот обладал такой же властью, как если бы прибыл сам император, и наделитиь генерала Чу Сяо правом казнить сперва, а докладывать после, действуя по обстоятельствам.
Как только императорские указы были обнародованы, при дворе поднялся всеобщий шум.
Из-за того, что Сун Цзиньюй держался от Поместья Чжэньго-гуна весьма отчужденно, ходило множество слухов о падении влияния клана Чу и утрате императорской милости, причем все они подавались с такими подробностями, будто рассказчики сами всему были свидетели.
При жизни покойного императора Поместье Чжэньго-гуна непрерывно осыпали милостями, а доверие к нему было абсолютным. Семья Чу держала в руках всю полноту власти, пользуясь при этом особым расположением монарха. Они перекрыли дорогу к повышению и обогащению многим другим, давно став для них бельмом на глазу, от которого те жаждали поскорее избавиться.
Холодное отношение Сун Цзиньюй к клану Чу с момента его восшествия на престол как нельзя лучше отвечало замыслам кое-кого из недоброжелателей. Разве падение влияния клана Чу не было шансом для возвышения других семей?
Но эта череда императорских указов обрушилась на них тяжелым ударом, заставив тех, кто суетился в поисках выгоды, оцепенеть от головокружения и растерянности.
Разве это было похоже на утрату доверия?
Это была самая что ни на есть не увядающая императорская милость!
За исключением тех, кто поддерживал дружеские отношения с Поместьем Чжэньго-гуна и искренне радовался за Чу Сяо, остальные в меньшей степени оставались равнодушными, а в большей — снедались завистью.
Позеленевшие от злости сановники страстно желали отговорить императора и заставить его взять свои слова обратно, но клан Чу издавна славился своим жестким нравом: все там были людьми непреклонными и не гнущимися. Даже простой подметалыцик во дворе Поместья Чжэньго-гуна не желал кланяться ради пяти мер риса. Вспомнив о пропитанном смертоносной аурой Чу Сяо, как бы сильно ни кипело их недовольство, они не смели открыто идти на конфронтацию.
Поместье Чжэньго-гуна.
Чу Сяо поднялся с места и принял ярко-желтый свиток императорского указа.
В памяти внезапно всплыл тот взгляд, наполненный улыбкой.
Этот взгляд, эта рука, опустившаяся на его плечо, те слова: не оправдай моих надежд...
Чу Сяо опустил голову, глядя на указ в своей руке.
Что за человек станет так легко раздавать доверие?
Либо легкомысленный и безрассудный глупец, либо тот, кто после глубоких раздумий вручает себя чужим рукам целиком и полностью.
Был ли молодой император безрассудным глупцом?
Если бы его спросили об этом до сегодняшнего утра, он бы без колебаний дал утвердительный ответ. Но проведя вместе всего полдня, он смог воочию убедиться, что молодой император вовсе не был столь трусливым и никчемным, как ему казалось. Ему было не занимать ни средств, ни твердости характера. Со временем он непременно вырастет и сравняется с покойным императором, а то и пойдет дальше.
Так что ответ очевиден — он относился ко второй категории.
Полное и безоговорочное доверие после глубоких раздумий.
Крепко сжав в руке императорский указ и ощущая, как сбился привычный ритм сердца, Чу Сяо сузил свои глубокие глаза, и во взгляде его промелькнула мрачная тень.
Глава 38
Глава тридцать восьмая: В гареме объявился фальшивый евнух (часть 4)
В некой просторной усадьбе в глубине столицы.
В кабинете старик с ухоженной бородой в ярости смахнул со стола письменный прибор. Лицо его налилось кровью, вены на лбу вздулись. Словно загнанный зверь, он тревожно метался туда-сюда, а в старческом голосе звучала нескрываемая ярость:
— Меч Шанфан! Как если бы прибыл сам император! Чего ради этот император вообще творит?!
Великая Янь существовала уже более двух сотен лет, и никогда прежде не было никаких мечей Шанфан. Зачем император вдруг оказал Чу Сяо столь щедрую милость, к чему он клонит?!
— Отец... — почтительно стоявший неподалеку мужчина средних лет нерешительно заговорил: — Неужели что-то не так с теми уликами?
Император все это время расследовал правду о смерти покойного императора. Те улики, которые они подбросили, хоть и были разрозненными и запутанными, стоило лишь немного приглядеться, как сразу становилась очевидной их теснейшая связь с Поместьем Чжэньго-гуна.
Император и покойный император были горячо привязаны друг к другу, и с его характером, обнаружи он, что Поместье Чжэньго-гуна приложило руку к смерти государя, он бы ни за что их не пощадил! Не говоря уже о том, чтобы поступать так, как сейчас: мало того, что Чу Сяо вновь вернул себе командование северо-западной армией, так ему еще и меч Шанфан пожаловали!
Объяснение могло быть только одно: с уликами возникли проблемы, и император даже в мыслях не связал случившееся с Поместьем Чжэньго-гуна.
Более того, его доверие к Поместью Чжэньго-гуна было ничуть не меньше, чем у покойного императора.
В глазах старика клубилась злоба, его испещренное морщинами лицо окаменело.
Он издавна враждовал с Чу Цинем. В те годы Чу Цинь постоянно находился в тени, подавляемый им, но кто бы мог подумать, что одна незначительная победа небольшими силами над варварами заставит покойного императора благосклонно взглянуть на Чу Циня. С тех пор императорская милость не покидала его, а когда Чу Цинь взял в руки военную власть над десятками тысяч северо-западных воинов, статус Поместья Чжэньго-гуна стремительно взлетел вверх, нагло растоптав их Резиденцию князя Цзин!
Если бы дело ограничилось только этим! Но Поместье Чжэньго-гуна зашло слишком далеко: Чу Сяо с малых лет отличался дерзким и строптивым нравом и собственноручно переломал ноги его законному сыну!
Покойный император на словах призывал к примирению и отправил Чу Сяо на войну в качестве наказания, но на деле это полностью отвечало замыслам старого плута Чу Циня. За десяток с лишним лет Чу Сяо давно был возведен невежественными глупцами в ранг Бога Войны Великой Янь!
А что же его собственный сын?
Мало того, что он превратился в посмешище и всеобщую мишень для ругани, так он даже не смог взять в законные жены настоящую знатную даму!
Как он мог стерпеть такое унижение?
— Отец?
Сун Цзе осторожно прервал его раздумья. Сейчас самым срочным делом было выяснить причину, по которой император внезапно возвысил Чу Сяо, иначе в будущем им уже не видать спокойной жизни.
Авторитет Чу Сяо в северо-западной армии и без того был непререкаем, а теперь, когда в его руках находился меч Шанфан, ситуация вышла из-под их контроля, и управлять ею прежними методами больше не представлялось возможным.
Если Чу Сяо узнает, что они пытались возложить на Поместье Чжэньго-гуна столь чудовищное обвинение в цареубийстве, за которое полагается казнь всех девяти родов...
Сун Цзе судорожно вздрогнул и устремил на отца полный мольбы взгляд.
Зажмурив потерявшие упругость глаза, Сун Чжэн немного подумал и произнес:
— Настал час задействовать нашего человека во дворце.
Припомнив что-то, он мрачным голосом добавил:
— Передай вовремя весточку в покои благородной наложницы. Раз уж этот план придумал Линь Фэн, пусть подумает, как теперь всё исправить.
При мыслях об этом фальшивом евнухе, крутившемся с его сестрой и вызывавшем у него смешанные чувства, на лице Сун Цзе промелькнуло брезгливое выражение. Изначально он думал, что тот — всего лишь ничтожный букашка, утеха для скрасившей одиночество в глубоком гареме благородной наложницы, но он никак не ожидал, что та потеряет голову и поддастся чарам этого мелкого евнуха настолько, что отдаст ему свое сердце.
Даже отец взглянул на Линь Фэна по-новому, прямо заявляя, что у того великий талант.
Какой может быть великий талант у фальшивого евнуха? Едва представив свой план, он не добился и малейшего доверия императора, да еще и принес выгоду Чу Сяо!
Сун Цзе кипел от гнева, но ослушаться воли отца не смел и поспешил удалиться, чтобы отдать распоряжения.
Ли Дофу собственными руками зажег успокаивающее благовоние. Над курильницей медленно поплыл тонкий дымок, напоминающий очертания далёких гор.
Е Цзинли, босиком развалившись на шезлонге, лениво просматривал доклады.
Свободные одежды в стиле эпохи Вэй-Цзинь придавали его облику еще больше непринужденности и лености. Его нефритовые стопы имели безупречную форму с плавными линиями, отчего взгляд невольно приковывался к ним.
Ли Дофу на мгновение замер, натянул на лицо улыбку и, опустившись на корточки у ног Е Цзинли, принялся легко массировать ему голени, непринужденным тоном осведомившись:
— У Вашего Величества сегодня прекрасное настроение?
Он был евнухом, оставленным покойной императрицей — матушкой Сун Цзиньюя, и, строго говоря, растил его с малых лет, из-за чего их отношения всегда были очень близки. Да и Сун Цзиньюй вовсе не отличался суровым нравом, так что подобные вольные беседы были для них в порядке вещей.
В глубине глаз Е Цзинли мелькнула темная тень, он приподнял веки и равнодушно бросил:
— Прекрасное.
Сдерживая волнение, Ли Дофу продолжил гнуть свою линию:
— Маленький слуга так и думал. После возвращения от генерала Чу Ваше Величество осыпал его несметными богатствами, меч Шанфан...
Е Цзинли отбросил доклад, прикрыл глаза и откинулся на спинку шезлонга, безразличным тоном произнеся:
— Ли Дофу, сколько ты уже служишь Мне?
Сердце Ли Дофу ёкнуло, и улыбка на его лице едва не сошла на нет:
— Уже семнадцать лет. Императрица-матушка тогда наказывала заботиться о Вашем Величестве...
— Семнадцать лет... — помолчав, Е Цзинли внезапно сменил тему: — А помнишь ли ты слова государя-предков, сказанные им в те годы?
Ли Дофу торопливо опустился на колени у шезлонга, исподлобья наблюдая за выражением лица Е Цзинли, и с трепетом проговорил:
— Этот старый раб глуп и неразумен, слова государя-предков...
Е Цзинли внезапно распахнул глаза. Во взгляде его заледенела морозная стынь, смешанная с легким разочарованием. Он смотрел на Ли Дофу так, как смотрят на покойника, и произнес глухим, чеканя каждое слово голосом:
— Евнухам запрещено вмешиваться в государственные дела.
Зрачки Ли Дофу сузились. Словно от страшного испуга, он отшатнулся назад и едва не рухнул на пол.
Е Цзинли снова поднял доклад и, даже не взглянув на Ли Дофу, ледяным тоном продолжил:
— Твой злосчастный внучатый племянник вместе со всей семьей подхватил заразу и покинул этот мир еще пять лет назад.
С этими словами Е Цзинли махнул рукой, и дежурившие неподалучку стражники мгновенно выступили вперед, волоком уволокши побледневшего и осевшего на пол Ли Дофу.
Предательство, какими бы благими и неотразимыми причинами оно ни прикрывалось, остается предательством.
До самой смерти Сун Цзиньюй продолжал слепо доверять Ли Дофу и не испытывал к нему ни малейших подозрений.
Но единственный продолжатель рода, внучатый племянник, которого тот даже не видел в глаза, в конце концов перевесил десятилетнюю преданность слуги господину.
Ли Дофу выбрал предательство: не только переметнувшись на другую сторону и регулярно докладывая о передвижениях Сун Цзиньюя злоумышленникам, но и поступив совершенно безумно, когда Линь Фэн вознамерился отравить императора. Он сам приложил к этому руку и собственноручно подал Сун Цзиньюю пиалы с отравленным супом из белых грибов.
Предательство со стороны близкого человека ранило больнее всего.
Е Цзинли поднялся с шезлонга и неспешно подошел к письменному столу.
Вслед за указом о пожаловании наград генералу Чжэньго-гуна Чу Сяо, император среди ночи издал еще один указ. После этого заволновался не только внешний двор, задний дворец закипел с беспрецедентной силой.
От благородных наложниц до низкоранговых служанок — все поголовно возбужденно и взволнованно передавали друг другу новости. Суматоха стояла такая, какой не было даже в день восшествия императора на престол.
И неудивительно, ведь новый указ Е Цзинли был кровно связан с интересами всех этих обитательниц гарема.
От благородных наложниц до простых служанок — все те, у кого не было детей, могли по собственной воле подать прошение об отъезде домой.
Для этих женщин, чья молодость и цветущие годы были стерты в пыль глубоким гаремом, если и оставалось что-то способное затронуть их сердца, так это не императорская любовь, а свобода.
Помимо тех наложниц, у которых подрастали дочери, остальные не имели детей. Не будучи обремененными заботами, большинство из них предпочли бы вернуться домой. Императорский указ давал им такую возможность: до тех пор пока они не вступят в повторный брак, титул благородной наложницы за ними сохранялся. Вернуться домой и провести старость в почтении было куда лучше, чем растрачивать годы впустую за высокими стенами!
У служанок тоже были свои соображения.
Императору едва исполнилось двадцать, место императрицы пуевало, не было даже ни одной наложницы низкого ранга. Зрячему было очевидно, что он, как и покойный император, вовсе не питает страсти к женскому полу. Если им было суждено всю жизнь прозябать в этом глубоком дворце, им, конечно, пришлось бы изо всех сил карабкаться наверх, чтобы выбить себе хорошее положение, но теперь?
Не говоря уже о том, что сам император обладал внешностью дракона и феи, выглядя поистине божественно, и вряд ли бы польстился на таких служанок, даже если бы на кого-то из них пал его взор, кто мог бы поручиться за собственную жизнь?
Теперь же во дворце разрешили отпускать людей домой. Пусть они были старше или младше, но с записью о службе во дворце они наверняка смогли бы удачно выйти замуж в хорошую семью. Даже если не захотели бы замуж, устроиться наставницей в знатные дома — тоже вполне сытая жизнь.
Это было куда лучше, чем оставаться во дворце в безуспешных надеждах на иное!
Поэтому за исключением единиц, большинство служанок загорелось идеей покинуть дворец и вернуться домой.
Линь Фэн чувствовал, что черная полоса в его жизни затянулась.
Как только вышел императорский указ, гарец забурлил. Несколько служанок, которых он только что успел прибрать к рукам, радостно и весело собирались уезжать домой, чтобы выйти замуж, и даже не удостаивали его взглядом.
Дело было не в их черствости: те, кто смог в целости и сохранности дожить до сего дня в глубоком гареме, в большинстве своем прекрасно всё понимали.
Одиночество в застенках дворца не оставляло им надежды на будущее. Они не смели и мечтать о милости монарха и целыми днями видели перед собой лишь таких же служанок да евнухов, лишенных мужской силы. В тех обстоятельствах они, конечно, были не против сойтись с ним тайком, но, если говорить на чистоту, это было лишь естественным стремлением заглушить тоску и найти хоть какое-то утешение в одиночестве.
Разве стали бы они колебаться теперь, когда появилась возможность покинуть глубокий дворец и начать собственную жизнь?
Чем сильнее Линь Фэн захлебывался от злости и бессилия, тем отраднее становилось на душе у Е Цзинли.
Подобный шаг — распустить гарем — то, на что решились бы разве что главные герои любовных романов, и он делал это вовсе не сгоряча.
Да и главной его целью было вовсе не стремление отравить жизнь Линь Фэна.
Все предыдущие правители были воинственными монархами, а войны всегда поглощали колоссальные средства. Государственная казна не была бездонной, и он хотел, чтобы каждая монета шла на пользу делу.
А роспуск гарема избавлял его от необходимости содержать столько дармоедов — за исключением единовременной выплаты серебра на дорожные расходы, в дальнейшем тратиться на них больше не придется.
К тому же, возвратившиеся по домам бывшие наложницы сыграют поистине колоссальную роль в его дальнейших планах.
И самое главное: его загадочный ревнивый возлюбленный еще неизвестно где находился. Если вдруг они когда-нибудь встретятся и воссоединятся, объясняться с целым гаремом женщин было бы себе дороже!
Глава 39
Глава тридцать девятая: В гареме объявился фальшивый евнух (часть 5)
Нынешняя ночь в гареме выдалась на редкость оживленной.
Каждая обитательница внутренних покоев славилась своей осведомленностью, что уж говорить о новостях, напрямую касавшихся их собственных интересов? К тому же Е Цзинли вовсе не собирался ничего скрывать, так что не прошло и часа, как весть о возможности подать прошение об отъезде домой разнеслась повсюду, за исключением самых отдаленных уголков для прислуги.
Прихватив с собой фляжку с вином, Е Цзинли отделался от трепетавших от страха слуг и легким прыжком взлетел на крышу Дворца Чжаожэнь.
Он родился в эпоху развитых технологий и при этом сильно испорченной окружающей среды, а два мира, которые он посетил до этого, также находились на начальном этапе технологического развития. Подобную эпоху широких рукавов и кристально чистейшего воздуха он испытывал на себе поистине впервые.
Дворец Чжаожэнь стоял на возвышении. Полулежа на его крыше, можно было окинуть взглядом бесконечную череду дворцовых построек. Сияние звезд сливалось с праздничной иллюминацией вдалеке. Е Цзинли с наслаждением отпил из фляги, впитывая прохладу ночного ветерка.
Когда Чу Сяо в черных одеждах бесшумно взмыл на крышу Дворца Чжаожэнь, перед его взором предстала картина: молодой император в одиночестве выпивал при луне.
Лунный свет лился серебром. На молодом императоре были просторные одежды с чуть распахнутым воротом, а волосы небрежно стянуты лентой на затылке. Устроившись с удобствами, он запрокинул голову и сделал глоток вина.
Взгляд Чу Сяо словно заколдовали: он намертво прилип к руке, сжимавшей фляжку. Нефритовая фляжка, нефритовые пальцы, пьянящий аромат вина, струящийся в воздухе — от всего этого его сердце отчего-то затрепетало.
Получив императорский указ, он ворочался всю ночь, не в силах сомкнуть глаз. Мысли вихрем крутились в голове, но в конце концов все они свелись к лицу юного императора. Не в силах совладать с собой, он посреди ночи пробрался во дворец — изначально он планировал лишь взглянуть на него разок и уйти, но никак не ожидал столкнуться с самим виновником дум прямо на крыше.
Слишком внезапно, слишком неожиданно. Ноги Чу Сяо на мгновение оцепенели, из-за чего он невольно издал едва слышный шорох.
В тот же миг сердце подпрыгнуло едва ли не до предела, шум ветра в ушах мгновенно стих. В наступившей мертвой тишине он увидел, как рука императора, державшая фляжку, замерла, и тот обернулся.
Поняв, кто находится неподалеку, слегка захмелевший мозг Е Цзинли мгновенно прояснился. Он удивленно приподнял бровь, холод и отрешенность в его глазах рассеялись, сменившись удивлением на семь частей и легким вопросом на три.
— Генерал Чу?
http://bllate.org/book/21656/2234788
Готово:
