Ели жареную рыбу примерно до середины, когда Госпоже Вэнь позвонили. Телефон у неё был совсем старый, какая-то Нокия, цифры на кнопках стерлись добела, словно их бесчисленное количество раз терли наждачной бумагой. Мелодия звонка стояла заводская, монотонная, резкая, словно сирена. Выслушав собеседника, она бросила короткое «поняла» и захлопнула телефон со звуком «хлоп», похожим на закрывающуюся раковину.
— Из больницы звонят, — обратилась она к Линь Цзиню. — Данные зондов нестабильны, велели завтра явиться на повторное обследование.
Палочки Линь Цзиня замерли в воздухе, на их кончике чуть подрагивал кусочек рыбы. Капля жира сорвалась по рыбьим волокнам, упала на стол и застыла, словно капля застывшего времени. Он долго вглядывался в эту точку, пока она полностью не впиталась в деревянные прожилки, и лишь затем спросил:
— Какая еще нестабильность?
— Кто знает, — отозвалась Госпожа Вэнь. — Говорят, твои нервные сигналы отличаются от показателей обычного человека.
— В смысле — отличаются?
— Как у рыбы. — Госпожа Вэнь кивнула на белого амура в тазу, который все еще плавал, лениво шевеля жаберными крышками. — Говорят, твой мозг вырабатывает электричество точно так же, как рыбье. Другая частота, другая форма волны. Будто ты какое-то иное создание.
Дэн Дэн сидела рядом. Палочки выскользнули из ее пальцев и глухо стукнулись о стол. В памяти всплыла та рыбья чешуйка — та самая, что она спрятала между страниц сборника «Сто домашних блюд», та, что лежала в пачке из-под сигарет, та, которую она только что вернула Линь Цзиню. Девушка машинально похлопала себя по карманам — пусто.
— Где чешуйка? — спросила она.
Линь Цзинь поднял ее со стола и поднес к свету. Чешуйка переливалась всеми цветами радуги, напоминая тончайшую призму. Посмотрев на нее какое-то время, он вдруг усмехнулся:
— Она размякла.
— Что?
— Размякла, говорю. — Линь Цзинь протянул чешуйку Дэн Дэн. Та приняла ее, ощутив кончиками пальцев странную текстуру: и правда, она утратила былую прочность. Не то чтобы стала мягкой — скорее, приобрела костлявую гибкость, как ногти или ороговевший слой человеческой кожи. Дэн Дэн чуть сильнее сжала пальцы, и чешуйка раскрошилась.
Она не треснула — именно рассыпалась, словно стекло, как лед или какая-то субстанция, которую триста лет замораживали, пока она окончательно не потеряла прочность. Осколки просыпались сквозь пальцы на стол, а часть угодила в рыбный суп, подняв крошечную рябь, словно само время встревожилось от этого звука.
Дэн Дэн замерла. Она смотрела на собственные ладони — абсолютно пустые, если не считать нескольких серебристых пылинок, похожих на стертый в порошок лунный свет. Она попыталась собрать их, но из окна подул ветер, и пыль мгновенно рассеялась, растворившись в воздухе, в кухонной гари и в тишине этой обветшалой закусочной.
— Она выполнила свое предназначение, — произнесла Госпожа Вэнь. Поддев палочками брюшко рыбы, она отделила самый нежный кусочек мяса и положила Дэн Дэн в пиалу. — Чешуя — это одежда рыбы. Изнашивается — слетает. С людьми то же самое. И с памятью.
— Но ведь она только что... — Голос Дэн Дэн звучал совсем тихо, словно она боялась потревожить что-то хрупкое.
— То было час назад, — возразил Линь Цзинь. Во рту еще ощущался слабый привкус рыбы, но теперь он стал совсем блеклым, словно воспоминание. — А сейчас — это сейчас.
Он поднялся, чтобы расплатиться. Хозяйка заведения, полчная женщина с передником, сплошь покрытым жирными пятнами, приняла деньги и стукнула пальцами по клавишам калькулятора. Цифры на экранчике запрыгали, словно сердцебиение.
— А ту рыбу, — она кивнула на плавающего в тазу амура, — с собой заберете?
Линь Цзинь посмотрел на рыбу. Та держалась спокойно, плыла медленно, глядя на него выпуклыми глазами — ни страха, ни мольбы, лишь древнее, врожденное равнодушие. Она не ведала, была ли она питомцем, едой или каким-то символом.
— Не нужно, — покачал головой Линь Цзинь. — Пусть живет.
— Долго ей не протянуть, — вздохнула хозяйка. — Стоит этой рыбе лишиться воды, как она тут же забывает, зачем жила. Да и в воде тоже забывает.
Линь Цзинь ничего не ответил. Развернувшись, он направился к выходу; Дэн Дэн шла следом, а Госпожа Вэнь замыкала шествие. Их тени под уличными фонарями то сливались, то расходились, напоминая три случайно пересекшиеся реки.
Вернувшись на базу, они застали глубокую ночь.
Железная калитка протяжно скрипела, издавая звук, похожий на старческий кашель. Старик Кэ еще не ложился: он доводил до ума свой тесак — не точил, а именно выверял, замеряя угол заточки штангенциркулем: двадцать три градуса с погрешностью в одну десятую. Он бубнил под нос, словно зачитывая заклинание, что такой угол дает идеальный баланс — и для кромсания мяса, и для собственной защиты: в нападении силен, в обороне надежен.
Заметив их, Старик Кэ отложил нож и принялся протирать лезвие куском замши — мягкой, словно младенческая кожа.
— Победили? — поинтересовался он.
— Победили, — бросил Линь Цзинь. Вид у него был изможденный, но дело тут было не в физической усталости, а в душевной: струна натягивалась слишком долго и наконец лопнула, да так резко, что теперь он казался совсем раскисшим.
— Официальная комиссия по проверке, — Старик Кэ задвинул тесак в ножны, — наведывалась сегодня после обеда. Внутрь тренировочной не заходили, потоптались у входа, нащелкали снимков. Говорят, заводят личные дела.
— Какие дела?
— Досье Наделенных, — Старик Кэ понизил голос, опасаясь, будто стены могут иметь уши. — Слышал, вводят новые правила. Для таких, как вы, особый режим контроля.
— Каких таких?
— Чья скорость реакции превышает пороговые значения. — Старик Кэ бросил на Линь Цзиня сложный взгляд, словно перед ним лежало что-то донельзя хрупкое. — Говорят, вы больше не обычные игроки. Вы теперь...
— Оружие, — закончила за него Госпожа Вэнь. Она налила себе воды — кипяток шел таким густым паром, что ей пришлось прищуриться. — Государство берет вас под контроль как живое вооружение: учет, серийные номера, запрет на выезд за рубеж.
Линь Цзинь никак не отреагировал. Он опустился на свое место; монитор еще светился, на экране крутился системный заставка по умолчанию — синяя рябь, похожая на воду. Долго вглядываясь в эти волны, он внезапно спросил:
— А Дэн Дэн?
— Дэн Дэн? — Старик Кэ на мгновение растерялся. — А что с ней?
— Ее тоже поставят на учет? — Линь Цзинь повернулся к стоявшей у входа девушке. Та все еще витала в облаках, мысленно возвращаясь к той рассыпавшейся чешуйке. — В ее голове ведь тоже стоит зонд.
— То было медицинское вмешательство, — отозвалась Госпожа Вэнь, подходя ближе и опуская руку на плечо Дэн Дэн. — Это другое.
— Какая разница? — В голосе Линь Цзиня впервые прорезались интонации, словно в гладкую водную гладь бросили камень. — И там, и здесь искусственное вмешательство, корректировка нервной системы. Мое вмешательство — это действие, ее — лечение, но результат один: мы оба ненормальны.
Дэн Дэн подняла голову и посмотрела на Линь Цзиня. Впервые она заметила в его глазах эмоции — не грядущую ярость и не скорбь, а нечто куда более глубокое: одиночество, узнавание, чувство того, что он наконец отыскал себе подобных.
— Меня тоже запишут в реестр? — робко спросила она.
— Нет, — твердо ответила Госпожа Вэнь. — Тебе еще нет восемнадцати, ты подпадаешь под закон о защите несовершеннолетних. К тому же твой зонд извлечен, данные архивированы, слежка прекращена.
— А Линь Цзинь?
— Линь Цзинь... — Госпожа Вэнь сделала паузу. — Линь Цзинь должен сделать выбор сам.
— Какой еще выбор?
— Между тем, чтобы быть оружием, или тем, чтобы стать отбросом, — раздался голос Шуанцзяна со второго этажа. Он только что из душа, волосы еще мокрые, с них капает вода. — У оружия есть серийный номер, у отбросов — свобода. Что выбираешь?
Линь Цзинь промолчал. Он закрыл глаза — усталость валила с ног. В голове по-прежнему крутились баллистические кривые, расчеты упреждения, эти проклятые доли секунды — 1.65 и 0.03. Ему требовалось время, пространство, хоть что-то, способное вытравить из памяти эти цифры.
Дэн Дэн подошла к нему и вытащила из кармана пустую пачку из-под сигарет. Мягкая упаковка «Хуанхэлоу», на которой от прежней надписи уцелел лишь один иероглиф. Она положила пачку на клавиатуру перед Линь Цзинем:
— Держи.
— Это зачем?
— Мелочь складывать, — пояснила Дэн Дэн. — Монеток больше нет, но коробочка осталась. Можешь хранить в ней что-то другое.
Линь Цзинь взял коробочку — невесомую, словно бумажный лист. Открыв ее, он уловил лишь слабый, еле заметный табачный дух, похожий на воспоминание. Он захлопнул крышку и спрятал пачку в карман, поближе к телу.
— Спасибо, — тихо сказал он.
На следующий день — больница.
Дэн Дэн настояла на том, чтобы пойти вместе, благо отпроситься в ее виртуальной сетевой школе было проще простого: пара кликов, отправленный смайлик — плачущий или смеющийся. Она отправила нейтральную рожицу, и система тут же одобрила отгул.
Больница располагалась в восточной части города: старое здание, облупившаяся штукатурка — вылитая железная калитка их базы. Неврологическое отделение находилось на третьем этаже, лестница крутая, деревянные перила отполированы до блеска тысячами ладоней, словно за них держались три столетия подряд. Коридоры пропахли едким антисептиком, казалось, этот запах призван вытравить из человека вообще любые посторонние ароматы.
Линь Цзинь сидел на жестком пластиковом стуле синего цвета в коридоре. Он держался прямо, словно перед смотром. Рядом примостилась Дэн Дэн; впервые она подметила, насколько красив у Линь Цзиня профиль — высокий нос, четкие линии, словно высеченные из камня. Только резьба эта оказалась слишком глубокой, отчего веяло холодом.
— Линь Цзинь? — динамик над дверью искаженным, механическим голосом выкрикнул фамилию.
Линь Цзинь поднялся, Дэн Дэн вскочила следом. Медсестра бросила на нее вопросительный взгляд:
— Сопровождающий?
— Я... — Дэн Дэн замялась. Кем она приходилась Линь Цзиню? Напарницей? Другом? Или...
— Родственница, — опередил ее Линь Цзинь. Он протянул руку и совершенно естественно переплел свои пальцы с ее ладонью. — Мы вместе.
Медсестра не стала допытываться и выдала два талона, похожих на номерки от шкафчиков в бассейне. У Линь Цзиня значился номер 127, у Дэн Дэн — 128. Девочка вздрогнула: сто двадцать седьмой... разве не так нумеровали подопытных в лабораториях?
Кабинет врача оказался тесным: один стол, два стула да энцефалограф в углу. Доктор — мужчина средних лет в очках в тонкой золотой оправе с толстыми линзами, похожими на донышки бутылок, — долго и скрупулезно изучал снимки Линь Цзиня, будто намеревался пересчитать каждое нервное волокно.
— Миелиновая оболочка твоих нервов, — врач указал ручкой на белые линии на снимке, — на тридцать семь процентов толще, чем у обычных людей.
— И что это значит?
— Это значит, что твои нервные импульсы передаются быстрее, а потери сигнала минимальны. — Врач переложил снимок на негатоскоп, гулко гудевший лампами. — Как скоростное шоссе: у других двухполосное, а у тебя — восьмиполосное.
— Из-за чего это?
— Долгое раздражение, — доктор поправил очки. — Или, если угодно, самостимуляция в течение долгого времени. Твой мозг натаскал сам себя, как мышцу.
Линь Цзинь промолчал. Перед глазами вновь встали те триста лет, смертельные схватки, расчеты упреждений. Он тренировал не мышцы — он превращал себя в ствол, в пулю, в саму баллистическую траекторию.
— Есть побочные эффекты? — не выдержала Дэн Дэн, этот вопрос волновал ее куда больше.
— Разумеется, — честно ответил врач. — Его мозг разучился отличать реальность от виртуальности. То, что он видит — это не просто световые сигналы, это еще и вычисленные им же прогнозные векторы. Он живет в двух мирах одновременно: в настоящем и в будущем, опережающем настоящее на полсекунды.
— Это лечится?
— Нет, — отрезал доктор. — Да и не нужно. Это путь, который он выбрал сам, и пройти его придется до конца.
— Я не выбирал, — впервые подал голос Линь Цзинь. Голос звучал глухо, будто выталкиваемый из самой груди. — Был сбой оборудования.
— Сбой лишь послужил толчком, — врач убрал снимки в оберточный бумажный конверт — старый, словно из архивных закромов. — Но результат достигнут твоими собственными усилиями. Неисправность лишь отворила дверь, а вошел в нее ты сам.
Он сделал паузу и добавил:
— Впрочем, в последнее время показатели начали меняться.
— Какого рода изменения?
— Прогнозные сигналы слабеют. — Врач извлек из стопки другой снимок, недельной давности. — На прошлой неделе эти сигналы занимали шестьдесят восемь процентов общей мозговой активности. На этой — упали до пятидесяти двух.
— О чем это говорит?
— О том, что ты забываешь. — Врач невесело усмехнулся, напоминая судью, выносящего мягкий приговор приговоренному к смертной казни. — Ты забываешь, как производить расчеты. Или, иными словами, твой мозг начал самостоятельно отключать эту функцию.
— Почему?
— Устал. — Доктор постучал себя пальцем по лбу. — Мозг — не машина, у него есть защитные механизмы. Ты занимался расчетами триста лет, теперь ему хочется передохнуть.
Линь Цзинь погрузился в молчание. В памяти всплыла расколотая чешуйка, медленно плывущая рыба в закусочной, пустая пачка из-под сигарет, оставленная Дэн Дэн. До него вдруг дошло: не он управляет мозгом, а мозг управляет им. Мозг жаждет вернуть ему человеческий облик, избавить от участи живого ружья.
— И что делать? — встревожилась Дэн Дэн, ее пальцы дрожали точно так же, как в тот день, когда она держала рыбку.
— Ничего особенного, — ответил доктор. — Пустить все на самотек. Позволить ему забывать, позволить снова становиться человеком. Либо... — он перевел взгляд на Линь Цзиня, — можешь цепляться за память дальше. Но ценой станет то, что ты навсегда разучишься отличать реальность от игры. Будешь рассчитывать расстояние до машин, переходя дорогу, вычислять параболу при покупке овощей на рынке, высчитывать частоту дыхания во сне. Ты превратишься в живой алгоритм, а не в человека.
— Я выбираю второе, — без малейшего колебания произнес Линь Цзинь.
— Почему?
— Потому что, — Линь Цзинь поднялся на ноги. Рослый, на целую голову выше доктора, он навис над ним своей тенью, — я дал слово одному человеку. Я должен доиграть этот матч.
— А после матча?
— А после матча... — Линь Цзинь посмотрел в окно. Внизу, на парковке больницы, рядами теснились автомобили, похожие на жуков-плавунцов. — Я уйду в отставку. И займусь рыбалкой.
Доктор на секунду опешил, а затем расхохотался. Смех заполнил крошечный кабинет, отражаясь от стен странным эхом.
— Прекрасно, — кивнул он. — Просто замечательно. Рыбалка требует терпения, умения забывать и способности принимать поражения. Идеально для тебя.
Он выписал рецепт. Точнее, не лекарство, а рекомендацию: не менее десяти часов в неделю проводить вдали от любых электронных устройств. Посещать рынки, удить рыбу, наблюдать за пузырями, пускаемыми карпами. Позволить мозгу заново научиться тратить время впустую.
Линь Цзинь принял листок. Бумага оказалась тонкой, как та рыбья чешуя. Сложив ее вдвое, а потом еще раз, он спрятал рецепт в пустую сигаретную пачку, рядом с теми пятьюдесятью двумя процентами прогнозной активности.
На обратном пути Дэн Дэн купила сладкую вату.
Не розовую, а белую, без всяких красителей — вылитое настоящее облачко. Оторвав небольшой кусочек, она протянула его Линь Цзиню:
— Попробуй.
Линь Цзинь взял угощение и отправил в рот. Сладко, но водянисто. Он долго жевал, смакуя каждую молекулу сахара.
— И какой в этом смысл? — поинтересовался он.
— Никакого, — улыбнулась Дэн Дэн. — Просто сладко.
— А какой смысл в сладости?
— Никакого, — она рассмеялась. — Но даже если смысла нет, она все равно должна быть.
Они спустились в метро. Платформа тянулась наотмашь, людей почти не было. До последнего поезда оставалось еще полчаса, и они присели на металлическую скамью — холодную, совсем как операционный стол. Линь Цзинь перехватил руку Дэн Дэн и положил к себе на ладонь. Его пальцы оставались ледяными, зато ладонь девушки пылала жаром, словно костер.
— Твой зонд... — неожиданно заговорил Линь Цзинь. — Когда его извлекали, было больно?
Дэн Дэн удивилась — она никак не ожидала от него подобных вопросов. Подумав, она покачала головой:
— Нет. Под наркозом же. Зато когда наркоз отошел, трое суток на стены лезла. Но болела не сама рана, а внутри — голова раскалывалась, будто кто-то шуровал соломинкой в мозгах.
— А теперь?
— Теперь? — Дэн Дэн взглянула на собственные пальцы. На подушечках едва заметные мозоли — от палочек для еды, от перевернутых книжных страниц, от подсчета монет. — Теперь иногда чешется. Но не кожа, а где-то в костях, будто тончайший волосок попал в нервные окончания и скребет.
— Когда именно?
— Когда ты стреляешь, — тихо, но честно ответила Дэн Дэн. — Каждый раз, когда ты нажимаешь на спуск, у меня в голове звенит, словно эхо. Твоя траектория — она и во мне оставляет след.
Линь Цзинь крепче сжал ее ладонь. Впервые за долгое время он осознал, что не одинок. Эти триста лет он сражался не в одиночку — Дэн Дэн со своим зондом, со своей памятью, шла рядом, разделяя с ним битву совсем иным путем.
— И ты делаешь расчеты? — спросил он.
— Нет, — мотнула головой девушка. — Я просто помню. Помню ощущения, помню этот ритм. Помню, что стоило тебе кого-то прикончить, как у меня в голове отзывалось тупой болью, будто от укола иглой.
— Прости меня.
— Не за что извиняться, — она повернулась к нему. — Пока мне больно, я знаю, что жива. Превратилась бы не в человека, а в рыбу — ничего бы не чувствовала. А так — я живая.
Ворвавшийся в тоннель ветер принес сырость. Волосы Дэн Дэн взметнулись, защекотав Линь Цзиню лицо. Он не отстранился — он учился принимать это щекотание, позволять ему существовать, а не глушить на корню.
— Тоже хочу рыбы, — вдруг сказал он.
— Какой?
— Живой, — пояснил Линь Цзинь. — В следующий раз купим живую, не мороженую. Принесем домой, запустим в таз, станем смотреть, как она плавает, пускает пузыри, как забывает, зачем вообще живет.
— А потом?
— А потом, — Линь Цзинь встал. Свет подземки падал на его лицо, делая его мертвенно-бледным, но в глазах горел какой-то безмятежный свет. — А потом не станем ее есть. Пусть состарится, умрет и исчезнет сама по себе.
Дэн Дэн ничего не ответила, просто поднялась следом. Они шагнули в вагон; внутри ни души. Состав тронулся, и механический женский голос автоинформатора объявил станцию. Линь Цзинь вдруг закрыл ладонями уши Дэн Дэн, прижав ее голову к своему плечу.
— Не слушай, — произнес он. — Слушай стук сердца.
Девочка приникла ухом к его груди. Сердце билось размеренно и гулко — сорок восемь ударов в минуту, как у тренированного атлета, как у глубоководного зверя. Но каждый удар отдавался тяжелым молотом, громом, выкрикивающим одно-единственное имя:
Дэн Дэн, Дэн Дэн, Дэн Дэн.
Она закрыла глаза, постигая науку спать с открытыми глазами. Ей казалось, что стук ее собственного сердца сливается с голосом автоинформатора, с металлическим лязгом колес на стыках и с дыханием Линь Цзиня.
Они существовали на разных частотах, но в этом пустом вагоне они вошли в резонанс.
Ночь на базе сгустилась до черноты туши.
Старик Кэ все еще точил тесак. Лезвие ходило по бруску взад-вперед, издавая мерный шелестящий звук — «чик, чик», совсем как маятник часов. Услышав их шаги, он замер. Металл блеснул в свете лампы холодной полосой, готовой рассечь мир надвое.
— Вас тут искали, — бросил он.
— Кто?
— Зеро. — Старик Кэ неторопливо убрал тесак в ножны, будто прятал нечто смертельно опасное. — Он выложил видео на канале тренировочных матчей. Вызвал тебя на дуэль по имени, Серый Пепел.
Линь Цзинь не шелохнулся. Пройдя к своему месту, он опустился на стул и включил комп. Монитор ожил, синяя рябь заиграла на экране, напоминая воду, океан и все те поля сражений, что прошли перед его глазами за три столетия.
Он кликнул на канал тренировочных матчей. Закрепленное сверху видео длилось ровно три минуты четырнадцать секунд, название было лаконичным: Зеро против Серого Пепла, одна схватка решает все.
Он нажал воспроизведение.
С экрана на него смотрело знакомое лицо с типично европейскими чертами: глубокие глазницы, прямой нос, платиново-белые, отливающие металлом волосы. Зеро улыбался — вежливо, так улыбаются монархи, принимающие простых подданных.
— Серый Пепел, — заговорил он по-английски с безупречным акцентом. — Я посмотрел твой матч. Очень занятно. Ты напомнил мне одного человека.
Картинка сменилась старой черно-белой фотографией низкого разрешения. На ней запечатлен молодой азиат лет двадцати, сидящий перед монитором с пустым взглядом, будто из него вынули душу. Ниже шла подпись: «Подопытный 001, 2011 год, тест нейроинтерфейса, сбой, смерть мозга».
— Он отыграл восемьдесят тысяч часов смертельных боев, — голос Зеро звучал поставленно, дикторски. — Его мозг заиграл самого себя до смерти. Он думал, что играет в игру, а на деле игра играла им. Когда он умер, на его губах застыла улыбка, потому что он наконец выдал теоретически идеальный расчет — с погрешностью в одну сотую секунды. Он возомнил себя богом, а оказался призраком.
Камера вернулась к лицу Зеро. Улыбка не сошла с его губ, но во взгляде застыл леденящий холод.
— Мне любопытно, станешь ли ты вторым им, — произнес он. — Через три дня, на европейском сервере, закрытая комната, пароль — название вашей команды. Можешь не приходить, я сочту это за трусость.
Видео оборвалось. Последним кадром замер тег Зеро, наложившись печатью поверх имени Линь Цзиня.
В тренировочной стояла абсолютная тишина, лишь монотонно гудел вентилятор.
Люли спустилась со второго этажа — она только что проснулась, волосы растрепались птичьим гнездом. Скользнув взглядом по монитору, она презрительно фыркнула:
— Выпендрежник.
— Нет, — покачал головой Линь Цзинь. Закрыв видео, он снова вернулся к синей ряби на рабочем столе. — Он правду говорит.
— Какую еще правду?
— Про страх, — Линь Цзинь повернулся к Люли. — Он боится меня.
— Боится тебя? Он первая строчка мирового рейтинга, с чего бы ему бояться новичка?
— Боится, что я стану вторым ноль первым, — Линь Цзинь поднялся. Ноги затекли, отзываясь тысячей уколов игл. — Боится, что я сдохну, но перед этим успею столкнуть его с пьедестала.
Он двинулся к выходу. Железная калитка за спиной захлопнулась с долгим скрипом. Небо чернело без единой звезды, словно накрытое непроницаемым полотном. Выйдя на улицу, он застал тусклые фонари, напоминавшие догорающие угольки. Добравшись до перекрестка, он остановился у горящего красного сигнала светофора; пиликающие звуки торопили прохожих.
Но он не сдвинулся с места. Стоял на обочине, глядя на красный свет и на убывающие цифры обратного отсчета: 87, 86, 85...
Он вдруг тихонько усмехнулся, опасаясь потревожить тишину. В уме уже мелькнули расчеты: цикл этого светофора равен девяноста секундам с погрешностью в десятую долю. Он успел просчитать поток машин через полсекунды, толпу пехотинцев — через три десятых, и то, какую именно ногу он выбросит вперед через одну десятую.
Он просчитал всё до мелочей.
Но шага не сделал.
Он позволил себе ошибиться, пустил предсказания побоку, подчинив мозговые вычисления лени тела. Дождавшись, пока красный сменится зеленым, пока толпа хлынет мимо, пока какой-то малыш не дернет маму за полу пальто с вопросом: «Мам, а почему дядя стоит и не идет?», он оставался на месте.
И услышал в ответ:
— Наверное, этот дядя считает огоньки светофоров.
Нет, он считал вовсе не огни. Он считал самого себя. Прикидывал, сколько времени у него осталось, сколько еще расчетов он способен выдать и сколько ему отведено пробыть человеком.
Извлекши из кармана пустую пачку из-под сигарет, он открыл ее — внутри обнаружился лишь тот самый листок с врачебными рекомендациями. Вытащив бумагу, он поднес ее к фонарю: тонкая, просвечивающая насквозь, видны волокна — точно нервы, баллистические траектории, линии судьбы.
Он разорвал листок.
Медленно, полоску за полоской, превращая во времени клочки бумаги. Ветер подхватил обрывки, унося их белой стайкой в темноту, туда, где кончался свет.
Закончив, он убедился, что пачка пуста. Захлопнув крышку, он вернул ее на место, поближе к сердцу.
Обернувшись, он заметил Дэн Дэн, застывшую у входа на базу — издали она походила на заблудившуюся собачонку.
Шагнув ей навстречу, он выверил каждый шаг с математической точностью до семидесяти пяти сантиметров, но намеренно укоротил его до семидесяти трех, позволив себе качнуться, выглядеть неуклюже и за счет этого казаться человечнее.
— Я вернулся, — сказал он.
— С возвращением, — ответила Дэн Дэн.
Вместе они шагнули за ворота базы, и тяжелая калитка за их спинами захлопнулась с долгим скрипом — то ли прощаясь, то ли знаменуя нечто новое.
Видео Зеро продолжало висеть в ленте тренировочных матчей, ожидая своего часа, как часовой механизм бомбы.
Но Линь Цзинь больше не смотрел туда.
Он просто подошёл к своему месту, сел, открыл компьютер и зашел в режим Смертельного боя. Карта — Бинд, он выбрал Сайфера, купил Вандал, даже без брони.
Он начал матч.
Соперник оказался сильным, один из лучших игроков европейского сервера, с пестрыми никами и различными тегами киберспортивных команд. Они стреляли быстро, двигались плавно, как вьюны.
Линь Цзинь умирал десять раз, двадцать, тридцать.
Каждая его смерть была непохожей на предыдущую. Иногда его подлавливали втихую, иногда он не успевал в перестрелке, иногда ошибался в предикте. Он заставлял свой процент ошибок вернуться к уровню обычного человека, опуская точность мозговых вычислений с 99,9% до 70%, а затем и до 50%.
Когда он умер в пятидесятый раз, Дэн Дэн села рядом с ним. Она ничего не говорила, просто наблюдала за его смертями.
— Что ты делаешь? — не выдержала она наконец.
— Забываю, — ответил Линь Цзинь. Он умер в пятьдесят первый раз — на этот раз его убил новичок, который врезался в стены при ходьбе и палил наугад, но пуля случайно угодила ему в голову.
— Что забываешь?
— Забываю, как считать. — Линь Цзинь умер в шестидесятый раз. Он просто встал на месте, позволяя снайперу потренироваться в стрельбе. — Забываю, как побеждать.
— Зачем тебе забывать?
— Потому что... — Линь Цзинь умер в семидесятый раз, он бросил Вандал и взял пистолет. — Потому что Зеро был прав. Если я продолжу считать, я умру. Не в игре — по-настоящему.
Когда он умер в восьмидесятый раз, Дэн Дэн взяла его за руку. Ее ладонь была горячей, как паяльник.
— Тогда не считай, — произнесла она. — Я буду считать за тебя.
— Тебе не рассчитать.
— Я не считаю баллистику, — возразила Дэн Дэн, поворачивая его лицо к себе, чтобы он смотрел на нее. — Я считаю тебя. Считаю, когда ты голоден, когда устал, когда хочешь плакать.
Линь Цзинь смотрел на нее, в ее глаза, и в этих глазах отражался маленький он сам — тот он, который не стрелял, не рассчитывал время, не думал о Зеро. Тот он просто стоял, как человек.
Он внезапно закрыл игру.
Экран вернулся на рабочий стол, синяя рябь пошла кругами, словно вода.
Он обнял Дэн Дэн, крепко-крепко, словно пытаясь вдавить ее в свое тело. Дэн Дэн не сопротивлялась, она слышала его сердцебиение — сорок восемь ударов в минуту, но каждый следующий ускорялся: сорок девять, пятьдесят, пятьдесят один...
Он возвращался в человека.
Медленно, но неуклонно.
— Через три дня, — прошептал он ей на ухо, — я пойду на дуэль с Зеро.
— Хорошо.
— Но я не буду использовать Пробуждение в стрельбе.
— А что тогда?
— Забывание. — Линь Цзинь отпустил ее и заглянул в глаза. — Всё то бесполезное, чему я научился за эти триста лет.
Люли тихонько рассмеялась со второго этажа, так легко, будто боялась потревожить их.
— Дурак, — бросила она. — Разве забывание может стать оружием?
— Может, — ответил Линь Цзинь. Он поднялся и направился к лестнице. — Потому что Зеро никогда ничего не забывал. Он помнит каждую победу, каждый фраг, каждый килл. Он живет в воспоминаниях, поэтому он бог. Я живу в забвении, поэтому я человек.
— Разве человек может одолеть бога?
— Не может, — признал Линь Цзинь. — Но человек может измотать бога до смерти.
Он поднимался по лестнице, каждый его шаг был выверен — ровно 0,2 секунды на шаг, но он намеренно сбился с ритма, чтобы шаги звучали неровно, как сердцебиение.
Дэн Дэн стояла на месте, шаря по карманам: пустой пачки сигарет больше не было, рыбьей чешуйки не было, рецептурного бланка тоже.
Но у нее остался тот самый пластиковый пакет, в котором лежала чешуя, отданная женщиной, торговавшей рыбой. Она достала ее и посмотрела на свет лампы в тренировочной комнате. Рыбья чешуйка не размягчилась, она оставалась твердой, острой, словно маленький нож.
Подумав немного, Дэн Дэн вложила эту чешуйку в свой дневник, заложив ею страницу, исписанную до конца «бесполезными ритуалами».
Она захлопнула блокнот, и раздался звук, похожий на щелчок закрывающейся ракушки.
Словно что-то навсегда запечатали внутри.
Глава 6
На третий день европейский сервер.
Линь Цзинь вошел в сеть вовремя, пароль комнаты был LastGlacier, Зеро ждал его внутри.
Пользовательская карта, Хейвен, правила дуэли: побеждает тот, кто первым выиграет тринадцать раундов. Использование умений запрещено, разрешено только оружие. Такое правило установил Зеро — он хотел увидеть чистую стрельбу, хотел узнать, что из себя представляет Пробуждение Линь Цзиня в перестрелках.
Линь Цзинь вошел в комнату, выбрал Сайфера, купил Вандал, без брони.
Зеро выбрал Джетт, купил Оперу, фулл-броню.
Это было презрение: снайперская винтовка против штурмовой, полная броня против пустой. Зеро говорил этим: я даю тебе фору.
Начался первый раунд.
Зеро бросился прямиком к гаражу, взял прицел наготове, перекрывая вход на точку А. Он точно рассчитал: Линь Цзинь появится именно там, ведь точка возрождения Сайфера находилась ближе всего.
Линь Цзинь не появился.
Он стоял на спавне, не двигаясь, словно в афк.
Зеро подождал три секунды, нахмурившись. Он убрал прицел, прокрался вперед, подобрал сферу на миде, снова прицелился, контролируя выход.
Линь Цзинь по-прежнему не двигался.
Зеро это надоело, и он напечатал в чат:
— Испугался?
Линь Цзинь ответил:
— Забываю.
— Что забываешь?
— Твое местоположение.
Зеро усмехнулся, сменил оружие на нож, совершил рывок-дэш, ворвался на спавн, вскинул прицел и навел на голову Линь Цзиня.
В ту самую секунду, когда Зеро прицелился, Линь Цзинь присел.
Это был не предпредикт, а случайность. Он забыл, что нужно стоять, поэтому присел. Пуля Зеро пролетела над головой Линь Цзиня и впилась в стену, выбив искры.
Линь Цзинь встал, открыл огонь — одиночные выстрелы из Вандала, без прицела, на чистом инстинкте.
Пуля попала Зеро в грудь, хедшота не было. Полоска здоровья Зеро уменьшилась наполовину, он замер на 0,1 секунды, и эта десятая доля секунды стала фатальной. Он привык к хедшотам, привык к идеальности своих противников, привык к собственной идеальности. Когда появилась несовершенство, его мозг — эта точнейшая машина — завис.
Поспел второй выстрел Линь Цзиня, снова в грудь.
Зеро рухнул, напечатав:
— Удача.
— Угу, — ответил Линь Цзинь. — Повезло.
Во втором раунде Зеро сменил тактику: он пошел в раш, используя дэш для смены траектории прицеливания, спасаясь движениями. Он хотел задавить Линь Цзиня скоростью, раздавить врожденным талантом.
Но Линь Цзинь ничего не рассчитывал.
Он забыл, как считать.
Он выпалил наугад, и пуля улетела — словно пьяная, словно сбитая с пути, словно удачно подвернувшаяся под руку.
Эта пуля угодила Зеро в лодыжку как раз в тот момент, когда тот приземлялся после дэша. У хитбоксов лодыжек Джетт был свой урон, невысокий, но он замедлял движение.
Рывок Зеро оборвался, он шмякнулся о землю, словно подбитая птица. Линь Цзинь подошел, не стреляя, и присел перед Зеро, уперев дуло Вандала ему в голову.
— Продолжаем? — спросил он.
— Продолжаем, — голос Зеро донесся из наушников, звуча так, будто раздавался издалека. — Хочу посмотреть, надолго ли хватит твоего забывания.
Тринадцать раундов тянулись два часа.
Дело было не в накале страстей, а в том, что бой шел медленно. Линь Цзинь в каждом раунде все забывал: забывал прошлый раунд, забывал привычки Зеро, забывал мышечную память своего тела. Он дрался все хуже и хуже, все больше напоминая новичка: врезался в стены при ходьбе, палил куда попало, путал стороны при перезарядке магазина.
Но он победил.
7:6, финальный раунд. Снайперка Зеро держала под прицелом последний проход, Линь Цзинь выплыл из-за угла — не пикая, а вышагивая словно лунатик. Зеро выстрелил, пуля сорвалась с места, время застыло.
В тот самый момент, когда летела пуля, Линь Цзинь чихнул.
Это была не показуха, а чистая правда. Он простудился, кондиционер в рыбном ресторане работал слишком сильно, он подхватил простуду. Чихнул совершенно неожиданно, его тело подалось вперед, голова опустилась.
Пуля просвистела над затылком и вонзилась в стену позади него.
Линь Цзинь выпрямился, потер нос, поднял ствол и выстрелил.
Пуля из Вандала сорвалась с места, целясь не в голову и не в грудь — она метила прямо в Оперу в руках Зеро. Снаряд угодил в корпус винтовки, та вылетела из рук, и Зеро остался стоять с пустыми руками.
Линь Цзинь подошел ближе, бросил Вандал на землю и тоже встал с пустыми руками.
— Продолжаем? — повторил он вопрос.
Зеро не ответил. Он вышел из комнаты, его никнейм посирел, обратившись в пепел.
Линь Цзинь откинулся на спинку кресла. Он победил, но на экране не было победной заставки, не было надписи ACE, не было ликующих криков.
Воцарилась лишь абсолютная тишина — точно такая же пустота, какая наступает в режиме смертельного боя после падения последнего врага.
Он снял наушники, уши саднило, будто от ожога. Линь Цзинь поднялся: сзади стояла Дэн Дэн и протягивала ему чашку с теплой, но не обжигающей водой.
— Победил? — спросила она.
— Угу.
— Рад?
Линь Цзинь задумался и покачал головой:
— Забыл.
Он и впрямь забыл: забыл, как считать, забыл, как побеждать, и забыл, как радоваться. Он знал лишь одно — он только что закончил драку. Драку, которая длилась триста лет.
Дэн Дэн достала из дневника ту самую рыбью чешуйку и вложила ему в ладонь. Чешуйка по-прежнему была твердой и острой, как лезвие ножа.
— Сохрани, — произнесла она. — В следующий раз, когда захочешь вспомнить, достанешь снова.
— Что вспомнить?
— Вспомнить, что ты человек, — ответила Дэн Дэн. — Вспомнить, что ты дрался, и вспомнить, что ты побеждал.
Линь Цзинь крепче сжал рыбью чешуйку, ладонь рассекло до крови, выступила капля — жгучая боль обожгла кожу так, будто в затылок вогнали зонд.
Но он улыбнулся.
Потому что наконец понял: боль и есть доказательство того, что он жив.
Он разжал пальцы, и чешуйка упала на пол, расколовшись на три осколка.
Словно прошлое, настоящее и будущее.
Словно всё наконец встало на свои места и разделилось навсегда.
http://bllate.org/book/22762/2412161
Готово:
