Готовый перевод I'm a Muggle in HP?! / Попаданец в мир Гарри Поттера — я магл!?: Глава 7

Воздух в приюте словно застыл, став тяжелее, чем когда-либо. После той жуткой истории с кроликом Билли словно лишился души: его взгляд стал пустым, как разбитые витражи в заброшенной церкви. Стоило ему случайно встретиться глазами с Томом, как он тут же съеживался, точно перепуганный кролик — о, какое же это было неудачное сравнение. Остальные дети и вовсе обходили Тома стороной, словно он был окружен невидимым барьером, от которого веяло могильным холодом. Только я оставался внутри этого периметра, подобно солдату, добровольно удерживающему позицию, хотя эта позиция грозила заморозить меня самого.

Том стал пугающе тихим, его даже можно было назвать послушным. Он следовал за мной по пятам, почти не отпуская ни на шаг. Но я чувствовал: это не просто привязанность, а нечто иное... пристальное наблюдение, почти параноидальная проверка. Он словно убеждался, что я еще не оттолкнул его из-за того злосчастного кролика, что я по-прежнему остаюсь тем единственным бревном, за которое он цепляется, чтобы не утонуть в собственном безумии. От этой удушающей зависимости меня бросало в дрожь. Если так пойдет и дальше, то, прежде чем я найду путь домой, меня самого затащат в учебник по психиатрии как очередной классический случай.

Я понимал: нужно что-то делать. Нужно выторговать себе немного пространства, глоток воздуха. И возможность представилась довольно скоро: мне исполнилось одиннадцать.

В тогдашней Англии это означало конец начального образования и первую в жизни развилку. Для большинства детей из приюта Вул эта дорога вела из школы прямиком на фабрику или в услужение, повторяя нищую, серую жизнь их родителей. Но существовала узкая щель, оставленная для немногих — стипендиальный экзамен 11+. Это был бесплатный шанс, предоставленный государством для одаренных детей из бедных семей, чтобы они могли поступить в грамматическую школу. Единственная тонкая, колючая веревка, за которую можно было ухватиться, чтобы выбраться со дна.

Миссис Коул объявила об этом за обедом, буднично, как о прогнозе погоды, не питая ни малейших надежд. Она смотрела на нас так, будто мы были партией товара, подлежащего распределению по мастерским. Для большинства ребят это была пустая формальность: их будущее уже было предопределено тенями заводов. Но я заметил, как рука Тома, державшая ложку, сжалась так, что побелели костяшки. Он поднял голову, и его темные глаза впервые на людях нескрываемо уставились на меня. В них бурлила почти звериная паника, будто я вот-вот мог исчезнуть у него на глазах.

Тем вечером свет керосиновой лампы отбрасывал наши тени на облупленные стены; они дрожали, вторя нашему смятению.

— Ты должен поехать, — сказал он. Это не было вопросом, это было утверждение факта, который его пугал. Голос звучал натянуто, как тетива лука.

— Мне нужно попробовать.

Я не стал отрицать, глядя в раскрытый старый учебник алгебры, испещренный пометками. Это был один из немногих справочников, которые мне удалось раздобыть, и по своей ценности он мог сравниться со средневековыми манускриптами.

— Почему? — настаивал он, и в его голосе проскользнула дрожь, которую он, возможно, сам не осознавал. — Здесь я могу...

— Здесь этого недостаточно, Том, — я прервал его, подняв взгляд и встретившись с его глазами, которые в полумраке казались особенно глубокими. — Внешний мир полон знаний, полон... возможностей. Для меня это важно.

Я не стал упоминать о возвращении домой — это было единственной движущей силой всех моих действий. В конце концов, объяснить ребенку концепцию перемещения между мирами — задача не легче, чем научить дракона танцевать балет.

Он впился в меня взглядом, сжав губы в бледную линию, и замолчал. Но с того дня его безмолвная, липкая слежка достигла апогея. Когда я занимался, он мог часами сидеть у меня за спиной, и его взгляд, словно ледяная паутина, обвивал мой позвоночник. Я чувствовал себя заключенным, готовящим побег, в то время как тюремщик стоит над душой и смотрит с немым вопросом: я знаю, что ты задумал.

День экзамена наконец настал. Испытание проходило в солидной государственной школе: чистые полы, светлые окна — казалось, это другой мир по сравнению с разрухой приюта Вул. Остальные дети, пришедшие со мной, робко терли руки, пряча испуганные глаза. Лишь я сохранял почти холодное спокойствие. В конце концов, если аспирант будет нервничать перед задачами начальной школы — это было бы смешно.

В аудитории стоял шорох карандашей, похожий на шум дождя. Задания оказались простыми. Особенно сочинение на тему: О том, как знания формируют будущее. Глядя на эту тему, я чуть не усмехнулся. Для человека из информационной эры, в душе которого высечено кредо о том, что наука — это главная производительная сила, эта тема была чистым читерством. Я не стал писать пустых панегириков, а изложил — предельно сухо и даже остро — как систематизированные знания способны сломать фатализм жизни в зависимости от капризов природы, как они могут поднять продуктивность земли и повлиять на судьбу целой цивилизации. Я даже намеком упомянул, какую разрушительную силу может нести слепая мощь, лишенная знаний — это было своего рода завуалированным предостережением для одного потенциально опасного человека, находящегося рядом.

Математика и того проще. Задачи, над которыми другие ломали головы, были для меня лишь логическими играми. Я даже на полях добавил более изящный способ построения вспомогательной линии в геометрии. Профессиональная деформация, ничего не попишешь. Видя неоптимальное решение, рука сама тянется исправить. Кто бы мог подумать, что подростковая фантазия о возвращении в школу ради того, чтобы стать лучшим учеником, воплотится в жизнь в таких странных обстоятельствах.

Когда я сдавал работу, седовласый экзаменатор в очках в золотой оправе привычно пробежал глазами по моему листу. Его взгляд задержался на сочинении, затем он поднял глаза — в них больше не было дежурного равнодушия, только нескрываемое изумление. Он перевел взгляд с моего листа на мою потертую приютскую форму, приоткрыл рот, словно хотел что-то сказать, но лишь медленно покачал головой. Он взял мою работу, еще раз внимательно просмотрел пометки на полях, постучал пальцем по бумаге и положил ее вместе с остальными — так бережно, словно это был хрупкий антиквариат. Полагаю, его мысли были примерно такими: неужели в приютах теперь массово производят философов и математиков?

Дни ожидания результатов в приюте тянулись невыносимо долго. Том стал моей тенью: молчаливой, но вездесущей. Он не спрашивал об экзамене, но эта натянутая, готовая в любой момент лопнуть атмосфера давила сильнее любых слов. Я чувствовал себя так, словно жил в эпицентре шторма: снаружи спокойствие, а внутри — непрекращающаяся воздушная тревога.

Когда миссис Коул с официальным письмом в руках — с выражением лица, в котором смешались недоумение и некое... оскорбленное чувство — объявила, что я получил полную стипендию в школе Сент-Олаф и должен буду жить в пансионе, камень с души наконец упал. Огромное, почти ошеломляющее облегчение накрыло меня. Свобода! Хотя бы частичная. Я наконец-то смогу сбежать из этого гнетущего приютского дома ужасов!

Я подавил готовый вырваться крик, опустил голову и ответил ровным голосом:

— Спасибо, миссис Коул.

Уходя из кабинета, я чувствовал на своей спине взгляд, доносившийся из тени коридора — холодный, острый, как отравленная игла. Что ж, тревога отступила лишь наполовину, самое сложное испытание еще впереди.

Я толкнул дверь комнаты, и Том был там. Он не сидел на кровати, как обычно, а стоял посреди комнаты спиной ко мне, глядя в серое окно. Его худые плечи были напряжены.

— Ты уезжаешь, брат, — произнес он. В его голосе не было ни капли эмоций, но от этого становилось только страшнее. Это звучало как приговор.

Я закрыл дверь, отсекая все посторонние звуки.

— Да, учеба начинается осенью.

Я постарался, чтобы голос звучал так, будто мы обсуждаем меню на ужин. Он медленно обернулся. На лице по-прежнему не было выражения, но в его темных глазах погас всякий свет, оставив лишь чистую, густую тьму, готовую поглотить всё вокруг. Он смотрел на меня, больше не скрывая своего гнева покинутого ребенка и... некой ледяной решимости.

Я понимал, что должен заговорить первым. Нужно было разрушить этот гнетущий тупик. Если оставить всё как есть, станет только хуже. Коммуникация — первая линия обороны против тьмы, хотя я и не питал иллюзий насчет ее эффективности.

— Том, — я подошел к нему, стараясь говорить ровно, хотя в горле предательски пересохло. Сохранять спокойствие при таком уровне давления — настоящее искусство.

Он поднял взгляд — черный, тяжелый, расфокусированный.

— Я сдал экзамен, — я констатировал факт, который мы оба знали. — Осенью я еду в Сент-Олаф. Это далеко, я буду жить там.

Его губы едва заметно дрогнули, но он промолчал.

— Это не значит, что я тебя бросаю, — я глубоко вдохнул, выбирая слова, которые он мог бы понять — или, по крайней мере, принять. — Мне нужно туда поехать. В тамошней библиотеке больше книг, я смогу узнать больше.

Я сделал паузу, глядя ему прямо в глаза:

— Узнать то, что, возможно, поможет нам... разобраться в твоем даре, и даже найти... другие возможности.

Я заменил «возвращение домой» на «разбираться с даром» и «другие возможности» — это была самая крепкая нить, связывающая наши интересы. По сути, я сказал ему: я еду учиться, чтобы потом вернуться и помочь тебе с исследованиями, пусть и довольно опасными.

Его ресницы дрогнули, в глубине мертвых глаз промелькнула слабая искра.

— Я вернусь, — я подчеркнул каждое слово. — Я не ухожу навсегда. На выходные, как только в школе будут каникулы, я буду возвращаться. Обещаю.

Я чувствовал себя подонком, дающим обещания своей пассии, хотя наши отношения были куда более болезненными. Он по-прежнему молчал, но линия его челюсти чуть расслабилась.

— И еще, — я попытался разрядить обстановку, хотя это было сложно, — пока меня нет, ты не должен расслабляться. Упражнения на контроль не прекращай. Когда вернусь, я всё проверю.

Видишь, я даже задал ему домашнее задание — отвлечение всегда работает. Я протянул руку, собираясь, как обычно, взъерошить его волосы, но на полпути остановился. Почувствовал, что сейчас этот жест может вызвать непредсказуемую химическую реакцию. Моя рука в итоге опустилась на его плечо, слегка сжав его. Плечи подростка были узкими, но в них чувствовалась сдержанная сила.

— Мы вместе, Том, — я смотрел ему в глаза, выговаривая каждое слово. — Это никогда не изменится.

Я сам чувствовал себя неуверенно, произнося это, но ради того, чтобы удержать его, совесть можно было на время отодвинуть. Он смотрел в мои глаза, словно пытаясь пронзить зрачки и добраться до глубины души, чтобы проверить слова на подлинность.

Прошло много времени — воздух в комнате словно застыл — прежде чем он очень медленно, почти незаметно кивнул.

— ...М-м.

Это был единственный слог, с трудом выдавленный из горла, хриплый и глухой. Никакой радости или облегчения, но этот звук хотя бы разрушил удушающую тишину. Я понимал: он не принял это до конца, огромная тревога и страх перед расставанием всё еще терзали его. Но, по крайней мере, канал связи не был закрыт, и я на время поставил таймер бомбы на паузу.

Следующие дни прошли в атмосфере внешнего спокойствия и скрытых подспудных течений. Том стал еще молчаливее, но его агрессивно-ледяной взгляд стал мягче. Иногда он спрашивал о школе: насколько велика библиотека, как выглядят спальни. Спрашивал дотошно, будто пытаясь выстроить в голове каждую деталь моей будущей жизни. Можно ли это считать альтернативной формой пометки территории?

Я отвечал как мог, одновременно собирая свой скудный багаж и погружаясь в те несколько книг по теории пространства-времени, что мне удалось спрятать — хотя в эту эпоху их всё еще считали абсурдной фантастикой. Путь домой оказался долгим и трудным.

До начала занятий оставалось еще время. Этот период стал для нас с Томом странным буферным пространством. Мы всё еще ели вместе, вместе «тренировались» на пустыре, но любое взаимодействие теперь было окутано тенью грядущего прощания.

В утро отъезда стоял густой туман. Я подхватил сумку, вышел из комнаты и зашагал по тихому коридору. Том не вышел меня провожать. Но я знал, что он наверняка стоит в каком-то углу и смотрит мне в спину своими темными глазами. Это ощущение незримого взгляда пробирало до костей сильнее, чем прощание в лицо.

Я толкнул тяжелую железную дверь приюта, в лицо ударил холодный туман, и я не оглянулся. Трамвай, раскачиваясь, увозил меня прочь от серого квартала; я прислонился к окну, наблюдая, как пейзаж за стеклом постепенно становится «нормальным». Кончики пальцев бессознательно сжались, касаясь твердого края письма о зачислении в кармане.

Дорога, наконец, начала свой путь вперед.

http://bllate.org/book/24123/2780123