Удзики сузил зрачки, и, потрясённый, пробормотал про себя:
— Неужели это действительно...
Удзимура тоже задрожал всем телом, а его глаза были полны неверия.
Внешность того мужчины в тот день была почти точь-в-точь как у юноши на портрете в храме, только в ней прибавилось солидности и безмятежности, оставленных следами времени.
Тот человек, которого мать изображала героем, тот человек, перед которым мать испытывала чувство вины и в чью честь строила храм для поклонения, действительно существовал и даже однажды встретился с ними!
— Хе-хе...
Гамамару посмотрел на их потрясенные лица, не удержался от смеха и качнул передними лапами:
— Идемте за мной.
Подавив бушевавшую в сердцах бурю, они послушно последовали за Гамамару.
У водоема все трое нырнули внутрь.
Чем глубже они продвигались, тем сильнее менялась окружающая обстановка: воздух был пропитан чистейшей и мощнейшей энергией!
Она разительно отличалась от чакры мира синоби — была мягкой, но в то же время исполненной силы, с каким-то природным оттенком.
— Энергия здесь... такая особенная.
Удзимура не удержался и открыл Бякуган, но к своему удивлению обнаружил, что здешняя энергия сложна и в то же время чиста, и её совершенно невозможно измерить привычным восприятием чакры.
— М-да...
Удзики тоже кивнул, его Шаринган слегка вращался, позволяя разглядеть бесчисленные крошечные световые точки, парящие в воздухе, — они и были материализацией этой особой энергии.
— Это уникальные чакры Сендзюцу Мяомусана, самая древняя и чистейшая энергия.
Гамамару слегка улыбнулся, с заметной томящейся в груди гордостью.
Пройдя сквозь слои облаков и тумана, перед ними предстал величественный дворец.
Он был построен из гигантских скал, и на них были высечены древние жабьи письмена, излучавшие слабый золотой свет; крыша была оплетена лозой и сливалась с окружающими горами и лесами, словно созданная самой природой.
Это был Главный зал жаб Мяомусана, обитель мудрецов Мяомусана.
Разумеется, теперь Бай Мэй отошел на задний план.
А настоящим главой Мяомусана на самом деле был Ван Цы!
Гамамару первым ступил в зал.
— Учитель, я привёл к вам людей, — почтительно произнес Гамамару, обращаясь вглубь зала.
Удзики и Удзимура последовали за ним, и в тот момент, когда они шагнули в зал, их тут же захватило увиденное внутри.
Зал был просторным и торжественным, а на возвышении в самом центре восседала фигура.
Тот человек был одет в черно-красный хаори, черные волосы свободно ниспадали на плечи, лицо оставалось красивым — это был тот самый таинственный мужчина, что рыбачил в снегу в тот день!
Ван Цы медленно поднял взгляд, и его глаза остановились на двоих братьях. В его взоре читалась мягкость и в то же время проницательная, всепонимающая глубина, а голос звучал точно так же, как в тот день.
Он мягко произнес:
— Вы пришли?
Знакомый голос и знакомое лицо мгновенно сокрушили последнюю психологическую оборону обоих.
Зрачки Удзики резко сузились, он подсознательно отступил на полшага назад, а его сердце наполнилось невероятным потрясением!
Герой из детских сказок, кумир, которому они поклонялись каждый год, действительно, воочию предстал перед ними!
— Это вы?
Голос Удзики звучал сдержанно и дрожал, он инстинктивно сложил руки в почтительном жесте, а в тоне сквозило глубочайшее уважение.
Удзимура тоже стоял рядом, слишком потрясенный, чтобы вымолвить хоть слово. Он просто тупо смотрел на Ван Цы, восседавшего на возвышении, а в голове у него была абсолютная пустота.
Они никогда не думали, что те легенды о героях, сопровождавшие их детство, те чудесные истории из уст матери действительно имели под собой реальных прототипов, и этот прототип сидел прямо перед ними.
Этот удар, когда легенда сходит с экранов в реальность, заставил их растеряться и пережить сильнейшее чувство нереальности происходящего.
— Я же говорил, мы еще встретимся.
Глядя на их шокированные лица, Ван Цы слегка улыбнулся уголками ртов, а его голос оставался прежним, мягким.
Эти слова прозвучали подобно грому, пробудив обоих от оцепенения.
Глубоко вздохнув, они постарались успокоить свои мысли. Удзики снова сложил руки и почтительно спросил:
— Бессмертный, скажи, как нам называть тебя?
— Можете звать меня просто Мудрец.
Слова Ван Цы прозвучали ровно и безмятежно.
— Мудрец!
Удзики поднял голову, а его глаза наполнились нетерпением и мольбой:
— Раз уж вы знали, что мы придем, то, должно быть, знаете и зачем. Вы тот, кому ведома вся правда. Умоляю, расскажите нам, что именно скрывала мать? Какова истина о Божественном Древе?
Вопросы сыпались один за другим, неся в себе скопившиеся в его душе сомнения и боль.
Удзимура тоже посмотрел на Ван Цы с ожиданием во взоре — он точно так же жаждал узнать всю правду.
— Не спешите.
Увидев это, Ван Цы медленно поднял руку, и на его ладони материализовался кристально чистый хрустальный шар.
Шар испускал мягкое сияние, и по мере того, как Ван Цы вливал в него чакру, внутри него стали проступать четкие образы.
— Посмотрите сами.
В голосе Ван Цы слышалась далекая иссушающая вековая усталость.
Внутри хрустального шара менялись картины.
Сначала в мире синоби появились два человека в странных одеждах — ими оказались Кагуя и Ишики.
Затем сцена сменилась.
С озабоченным лицом Кагуя рассказывала Ван Цы о своей судьбе — о том, что ее собираются принести в жертву Божественному Древу, а в ее глазах читались несмирение и мольба.
Она пообещала Ван Цы, что если он поможет ей избавиться от контроля Ишики и заполучить Плод Божественного Древа, то она поделится с ним силой и они вместе будут защищать эту землю.
Юный Ван Цы с мягкой улыбкой на лице согласился на ее просьбу.
Картина снова переменилась!
Перед Десятихвостым Ван Цы сошелся в ожесточенной схватке с Ишики и, в конце концов, помог Кагуе вместе принести Ишики в жертву.
Однако, стоило всему завершиться успехом...
В тот момент, когда Ван Цы повернулся к ней спиной, в глазах Кагуи промелькнула решимость, и смертоносная кость вылетела из ее руки, наотмашь пронзив грудь Ван Цы.
Увидев эту сцену, Удзики и Удзимура резко сузили зрачки, а их лица исказились от шока и неверия.
Они и представить себе не могли, что мать способна на столь вероломное предательство!
Сцены продолжали сменяться: Кагуя проглотила Плод Божественного Древа и обрела великую силу...
А затем последовало Бесконечное Цукуёми!
— В те годы ваша мать была чужеземкой; вместе со своим товарищем Ишики она прибыла на эту планету.
По законам их клана, именно она должна была стать жертвой, принесенной Божественному Древу.
Она не смирилась с такой смертью и обратилась ко мне, пообещав Плод Божественного Древа и умоляя о помощи.
Полагая, что она — добросердечная женщина, стремящаяся к свободе, я согласился. Но я никак не ожидал, что ради силы она ударит меня в спину.
Голос Ван Цы звучал неторопливо, открывая всю правду, запечатленную в видениях.
Сделав паузу, Ван Цы перевел взгляд на братьев, а его тон оставался ровным:
— Я должен был погибнуть в том предательстве, и лишь чудом выжил благодаря технике сендзюцу Мяомусана.
А ваша мать продолжала приносить в жертву смертных не для того, чтобы питать землю, а чтобы вырастить Армию Белых Зецу. Она боялась — боялась, что ее соплеменники отыщут это место и отомстят за её былое предательство и узурпацию власти.
Все те, кого принесли в жертву, в конце концов лишались разума, превращаясь в бездумных Белых Зецу, подчиняющихся любым приказам, и становились её пешками в защите от собственного клана.
Ван Цы намеренно скрыл правду о том, что обрел бессмертие благодаря системе, приписав всё исключительно сендзюцу. Это соответствовало образу Мудреца и позволяло избежать лишних хлопот.
Сияние хрустального шара постепенно угасло, и в зале воцарилась мертвая тишина.
Удзики и Удзимура стояли на прежних местах, бледные, с заледеневшими телами.
Предательство матери, правда о жертвоприношениях, секрет Белых Зецу... всё разом обрушилось на них.
— Выходит, те прекрасные истории, что рассказывала мать, на самом деле были лишь прикрытием для удара в спину вам!
— Какая же чудовищная правда!
Удзики крепко сжал кулаки, и Ожерелье с Томоэ на его шее вновь стало ледяным.
Он вспомнил мягкую улыбку Удзики, холодные трупы под землей Божественного Древа и многолетнюю ложь матери; красный свет трех Томоэ в его глазах вспыхнул с новой силой, и гнев с болью снова захлестнули его.
— Мать...
Бякуган Удзимуры тоже в упор смотрел на то место, где только что исчез хрустальный шар, а его лицо отражало разочарование и боль.
Мать, которую он всегда уважал, оказалась человеком, способным ради собственных желаний пожертвовать бесчисленными жизнями!
Но Удзимура в то же время сочувствовал матери, потому что её саму тоже предали.
Восседая в глубине зала, Ван Цы молча наблюдал за ними обоими.
Он оценивал их эмоции.
И впрямь, Удзики, будущий Мудрец Шести Путей, обладал более жестким характером.
А Удзимура, будущий прародитель лунных Ооцуцуки, оказался тоньше душой и понимал, что мать тоже когда-то верила в любовь.
Если сравнивать сыновнюю почтительность, то Удзимура определенно превосходил брата.
Но если говорить о великой любви ко всему миру, то тут Удзики, будущий Мудрец Шести Путей, брал верх!
Впрочем, судя по текущему раскладу...
Удзики нравился Ван Цы куда больше.
— Впрочем, то, что твоя мать предала меня — пустяк. Куда важнее спасти мир и заставить твою мать прекратить всё это!
С этими словами Ван Цы слегка приподнял себя на более высокую ступень морали.
Хотя на словах он говорил о спасении мира.
В душе Ван Цы просто хотел отомстить за давнее предательство Кагуи!
Как говорится, перекрыть кому-то путь к богатству — всё равно что убить его родителей.
Кагуя же лишила его собственного шанса на развитие, да еще и обманула, заставив рисковать в схватке с Ишики.
И после всего этого обманула!
Хотя у Ван Цы был мягкий характер, это уже переходило все границы!
Если бы Ван Цы просто рассмеялся в ответ и решил не мстить, он был бы полным дураком.
— Эх, видать, я все-таки не до конца просветлен. Пройди еще пара сотен лет, и, глядишь, я бы уже не злился...
Почувствовав, что его темперамент временами пошаливает, Ван Цы внутренне тяжело вздохнул.
Через несколько веков эти события, пожалуй, уже не причиняли бы такой боли.
Потому-то Ван Цы иногда искренне не понимал: почему в других историях какие-то старые монстры, прожившие сотни лет, все равно продолжают вспыхивать из-за любой мелочи?
Сколько лет прожил он сам? А уже начал становиться философски отрешенным и рассудительным.
Даже если гора Тай рухнет перед ним, его лицо не дрогнет.
Так что не нужно злиться!
Все болезни в мире происходят от гнева.
Чтобы жить долго, нужно сохранять хорошее настроение!
Думай о хорошем! Думай о хорошем! Думай о хорошем!
Мертвую тишину в главном зале нарушило тяжелое дыхание Удзики. Суставы его сжатых в кулаки пальцев побелели, а шаринган с тремя томоэ дико дрожал в глазницах.
Взгляд Удзики, устремленный на Ван Цы, дрожал, но в нем проступала железная решимость:
— Мудрец, что нам делать?
— Мать... Кагуя, она уже безнадежна.
Ван Цы медленно поднялся, его черно-красный хаори скользнул по полу пустого зала, издав тихий шелест.
— Путь сопротивления полон смертельных опасностей.
— Кагуя обладает силой Плода Божественного Древа, она бессмертна и неразрушима. С вашими нынешними Шаринганом и Бякуганом вы даже её защиту пробить не сможете.
Подойдя к ним, Ван Цы окинул взглядом их глаза, и его тон звучал неколебимо, словно гора.
— Я хочу стать учеником Мудрец, прошу, даруй мне силу!
Произнеся это, Ооцуцуки Хагоромо опустился на одно колено прямо на землю.
— Старший брат!
Восклицание Удзимуры прозвучало неожиданно резко.
Он инстинктивно перевел взгляд на Ван Цы, восседающего на возвышении, а затем вновь уставился на спину Удзики. В его голосе послышалась едва уловимая дрожь:
— Ты понимаешь, что это значит? Мы собираемся пойти против... матушки!
Ладони Удзимуры сжались с такой силой, что костяшки пальцев побелели.
То, как Кагуя оказалась под контролем Ишики, едва не превратившись в жертву, а также рассказ Ван Цы о пережитой ею обиде от предательства негодяя — всё это заставляло Удзимуру по-прежнему испытывать к матери каплю жалости.
Но жестокость матери в хрустальном шаре, ударившей Ван Цы в спину, горы трупов под Божественным Древом и холодное лицо Удзики — всё это словно острые клинки раз за разом кромсало его последние границы дозволенного.
— Пускай у нее есть причины, но... но ударить Мудреца в спину, губить ни в чем не повинных людей — разве это можно простить?
Голос Ооцуцуки Хагоромо звучал тяжело.
— Да уж... — пробормотал Удзимура, в чьем голосе слышалась мучительная борьба, а взгляд метался между Удзики и пустотой, будто он искал ответ, способный его утешить.
— Удзимура!
— До каких пор ты собираешься проявлять нерешительность?
Удзики резко поднял голову, и багряный свет его Шарингана с тремя томоэ яростно вспыхнул!
— Вспомни Удзику!
Удзики резко вскинул руку и вцепился в Ожерелье с Томоэ на своей шее, которое уже давно остыло!
Это она, Удзика, собственными руками завязала его перед смертью, а теперь оно превратилось в самое острое напоминание!
— Забыл, как погибла Удзика? Она была всего лишь простым человеком, никогда никому не причиняла вреда, но мать превратила её в жертву, заковав в тот ледяной кокон!
— Правление матери построено на костях бесчисленных людей! Думаешь, у тех, кого принесли в жертву, не было близких? Не было тех, кто о них тосковал?
— Если так продолжится, весь мир синоби превратится в кромешный ад, и всякая жизнь станет пешкой для защиты от её соплеменника! Стоит ли жалеть такую мать?
Удзики резко поднялся на ноги и посмотрел прямо на Удзимуру.
Его голос прозвучал оглушительно!
— Но... но ведь она наша мать!
— Нам хотя бы стоит сначала поговорить с ней, возможно... возможно, она одумается?
Удзимура всё еще делал последнюю попытку, в его сознании мелькали редкие мгновения материнской нежности.
Тем временем Ван Цы на возвышении молча наблюдал за обоими братьями.
Он мысленно расставлял им приоритеты.
Неудивительно, что в будущем Удзимура предпочтет отправиться на Луну вместе с матерью.
Хоть Удзимура и решил выступить против матери вместе с братом, в сердце он по-прежнему любил её.
Взгляд Ван Цы упал на Удзимуру.
Настал момент, когда ему следовало заговорить...
— Кровные узы — это поистине самая неразрывная связь в мире.
Кагуя была предана и пережила немало страданий, и, возможно, именно это толкнуло её к крайностям, но это ни в коем случае не может служить оправданием для убийства невинных и нарушения обещаний.
Замолчав на секунду, Ван Цы скользнул взглядом по руке Удзики, сжимающей ожерелье, и вновь перевел глаза на лицо Удзимуры:
— Ты хочешь поговорить с ней, движимый сыновним долгом, и это чувство заслуживает уважения. Но ты должен понимать: стоит ступить на определенный путь и совершить определенные грехи, как пути назад уже не будет. Её сердце давно заполнено страхом и эгоизмом, и любые переговоры приведут лишь к тому, что за них заплатят жизнями еще многие люди.
Медленно проговорил Ван Цы с глубоким взглядом.
Услышав это, Удзики снова опустился на одно колено, еще ниже склонив голову:
— Мудрец прав! Я принял решение: чего бы это ни стоило, я остановлю мать! Умоляю, прими меня в ученики и даруй силу, чтобы сразиться с матерью!
Ван Цы посмотрел на Удзики.
Честно говоря, изначально он не собирался брать в ученики Мудреца Шести Путей, он просто хотел использовать его руки, чтобы отомстить Кагуе.
Но раз уж сам Мудрец Шести Путей пришел к нему...
Тогда...
Он не станет скромничать.
Удзимура стоял неподвижно, его лицо то бледнело, то темнело.
Глядя на решимость Удзики и на смятенный вид Удзимуры, Ван Цы слегка кивнул.
Взмахнув рукой, он выпустил полосу мягкой чакры Сендзюцу, которая мягко опустилась на Удзики.
— Я могу взять тебя в ученики, обучить сендзюцу Мяомусана и дзюцу, способным противостоять Кагуе.
— Но Удзимура, я не стану тебя принуждать. Ты можешь остаться со мной и учиться, а можешь пойти и повидаться с Кагуей.
Только предупреждаю: когда ты отыщешь её, перед тобой предстанет уже не та изредка нежная мать из твоих воспоминаний, а одержимая страхом и силой тиранка.
Слегка вздохнув, произнес Ван Цы.
В глазах Удзики вспыхнул дикий восторг, и он с силой ударил лбом о пол:
— Ученик Удзики приветствует Учителя!
Его лоб со стуком врезался в холодный камень, издав звонкий звук.
А Удзимура так и остался стоять на месте, со сложным выражением лица глядя на преклонившего колени брата...
А затем переведя взгляд на невозмутимого Ван Цы на возвышении. Весы в его сердце между семейными узами и справедливостью начали медленно склоняться в ту или иную сторону.
Вскоре Ооцуцуки Удзимура принял компромиссное решение.
— Мудрец, я сначала вернусь и потолкую с матерью, и если она продолжит упорствовать, я обязательно вернусь!
Слегка поклонившись, произнес Ооцуцуки Удзимура с глубоким уважением.
Ван Цы кивнул в ответ и предупредил:
— Будь осторожен.
«Гамамару, проводи Удзимуру», — слегка кивнул Ван Цы.
— Хорошо!
Отозвавшись, Гамамару подпрыгнул вперед, замахал пухлыми передними лапами, ведя Удзимуру из Главного зала жаб, провел его сквозь облака и густые леса Мяомусана, пока они не нырнули в пруд и не появились снаружи.
— Эх, Удзимура, упустил ты великую возможность!
— Сила моего учителя безгранична и глубока! Если не начнешь учиться сейчас, потом горько пожалеешь, — ворчал Гамамару.
— Знаю, я подумаю, — Ооцуцуки Удзимура в этот момент совершенно не был настроен погоняться за силой.
Ему больше хотелось поговорить с матерью и заставить её прекратить эти безумства.
Удзимура в одиночество шагал по обратной дороге; на душе у него скребли кошки: с одной стороны давили еще не высказанные уговоры, а с другой — напоминание Ван Цы о том, что она «поглощена страхом».
Пока его мысли бушевали, шаги невольно ускорились.
Когда он наконец добрался до владений Кагуи, весь двор встретил его пугающей мертвой тишиной — слуги и горничные, снующие здесь в обычные дни, затаили дыхание и боялись даже поднять головы.
Воздух был пропитан тяжелым предчувствием бури, отчего Удзимура, едва переступив порог ворот, почувствовал, как сердце резко сжалось.
Удзимура быстрым шагом вошел в главный зал.
И сразу же увидел Кагую, восседающую на нефритовом троне во главе зала.
Серебристо-белые волосы ниспадали на плечи, а её чакра не излучала ни малейшего колебания, заморозив воздух в помещении до леденящего холода.
Лицо Кагуи было мрачным, как тушь, в глазах не осталось ни капли тепла, а пальцы мертвёхонько впились в подлокотники трона — очевидно, она ждала его в таком состоянии уже довольно долго.
— Ма... матушка.
Голос Удзимуры дрожал еле заметной дрожью.
Но стоило ему произнести это слово, как его перебил леденящий вопрос Кагуи.
— Удзимура, куда отправился Удзики? Вы часом не ходили к Божественному Древу?
В голосе Кагуи невозможно было уловить ни гнева, ни радости — он казался пугающе ровным, однако таящееся в этих словах давление заставило Удзимуру задохнуться.
Он тут же понял, что мать уже обо всем догадалась, и за этой мнимой безмятежностью скрывалась готовая извергнуться лава гнева.
Сжав зубы и подавив подступившую панику, Удзимура шагнул вперед, пытаясь объясниться:
— Матушка, я уже всё узнал. Правду о Божественном Древе, тех жертвах... Я хочу сказать вам, еще не поздно остановиться...
Его слова оборвал оглушительный, пронзительный рев —
— Замолчи!!!
Кагуя резко поднялась с трона, взрыв её чакры мгновенно разметал шквальной волной воздух по всему главному залу.
Её глаза внезапно распахнулись, и фирменный Бякуган испустил ослепительное, острое свечение; сила зрачков давила словно невидимые путы, с неумолимым натиском устремляясь на Удзимуру!
http://bllate.org/book/24322/2827627
Готово:
