Сяо Яньцзы чинно опустилась на колени и ответила поклон. Голос её звучал ровно, с выверенной долей сдержанности:
— Приветствую матушку, желаю матушке благополучия.
Благородная супруга Юй бросила на неё беглый взгляд, её взор остановился на скромном головном уборе суньцзы. Брови женщины едва заметно дрогнули, но подниматься она не велела. Лишь взяла со столика пиалу с чаем, неторопливо отпила глоток и произнесла:
— Вставай.
Голос её звучал безэмоционально — невозможно было понять, в гневе она или в благодушном настроении.
Сяо Яньцзы послушно поднялась, опустила руки и замерла в стороне, потупив взор и не выказывая и тени прежней взбалмошности.
Благородная супруга Юй опустила пиалу, легонько постучала кончиками пальцев по столешнице, и в её тоне послышлося нотка испытующего надзора:
— Вчера был день твоей свадьбы, а ты держалась тихо. Куда приятнее глазу, чем прежде в Студии Шуфан.
Слова звучали словно похвала, но каждое жалобно покалывало шипом. Сяо Яньцзы мысленно усмехнулась, однако на лице сохранила почтительное выражение:
— Раньше ваша невестка была глупа и любила проказничать, доставив матушке немало хлопот. Теперь, ступив на порог Дворца Цзинъян, я обязана блюсти правила и больше не смею огорчать господина или вызывать гнев матушки.
Она намеренно произнесла слово «господин» чуть мягче, а в каждом предложении подчеркивала желание не тревожить супругу Юй, так что той на мгновение даже не к чему было придраться.
Стоявшая рядом с благородной супругой Юй нянюшка Ли шагнула вперёд и проговорила противным, тонким голоском:
— Если у княгини есть такие помыслы, это к лучшему. Наш господин — особа царской крови, и впредь княгиня должна ещё строже соблюдать свой долг, усерднее постигать правила и приумножать потомство нашего Пятого принца, а не приносить сюда свои базарные замашки...
Речь не успела завершиться, как благородная супруга Юй остановила её взмахом руки. Глядя на Сяо Яньцзы, она добавила во взгляд ещё больше исследовательской холодности:
— Раз ты всё понимаешь — ладно. Впредь во Дворце Цзинъян усердно прислуживай Пятому принцу. Если сумеешь пораньше зачать драгоценного наследника, я, разумеется, не обделю тебя милостью.
Сяо Яньцзы опустила ресницы и тихо отозвалась:
— Слушаюсь.
А кончики её пальцев в рукаве едва заметно сжались. Зачать драгоценного наследника? Из-за этого в прошлой жизни благородная супруга Юй заставляла её пить столько отвратительных горьких отваров, пока всё не закончилось тем, что... Она не смела продолжать мысли, лишь низко опустила голову, смиренная, словно бессловесная кукла.
Увидев её в таком виде, благородная супруга Юй больше ничего не стала говорить и махнула рукой:
— Ступай. Вчера Пятый принц устал, ступай к нему и как следует позаботьтеся о нём.
Сяо Яньцзы совершила легкий поклон и, развернувшись, вышла из Дворца Юнхэ.
В тот самый момент, когда она переступила порог зала, солнечные лучи мягким теплом легли ей на лицо, но тело почему-то пронизывал леденящий холод. Подняв голову, она посмотрела на четырёхугольный кусочек неба над дворцовыми стенами, и в глубине её глаз мелькнула непреклонная решимость.
Первое столкновение с благородной супругой Юй можно было считать успешно преодоленным...
Осеннее солнце в Императорском саду мягко лучилось, рассыпаясь по синим каменным плитам шестиугольной беседки. Аромат османтуса сплетался с ветерком и струйкой пробивался сквозь узорчатые оконные решетки. Сяо Яньцзы держала в руках потрепанный томик «Канона о реках» и, указывая пальцем на строчку о выходе рек из гор Миньшань, слушала тихий голос Цин Эр, которая объясняла истоки и русла водных потоков. Серебряная заколка в её волосах чуть покачивалась — в последние месяцы это было её самое привычное украшение: неброское, некричащее, как раз под стать её репутации скромной и послушной жены.
Месяцы пролетали незаметно. Радостная суета Студии Шуфан давно рассеялась, но во дворец пришла еще одна великая весть: Резиденция ученого Фу Лунь передала во дворец прошение, в коем значилось, что Цзывэй носит под сердцем дитя уже три месяца, и беременность протекает на редкость спокойно. Когда эта весть разнеслась по всему Запретному городу, благородная супруга Юй во Дворце Юнхэ как раз составляла компанию вдовствующей императрице за любованием хризантемами. Услышав новость, она лишь холодно бросила взгляд на стоявшую в самом конце Сяо Яньцзы, и презрение в её глазах оказалось холоднее поздних осенних заморозков.
С тех пор благородная супруга Юй стала относиться к ней еще прохладнее. Холодное выражение лица во время утренних приветствий, урезания в подачках и даже сокращение положенных Дворцу Цзинъян припасов под надуманными предлогами — всё это вершили управляющие нянюшки. Сяо Яньцзы терпела всё, сохраняя на людях покорный вид, и лишь когда оставалась одна, доставала спрятанную в рукаве географическую карту и кончиком пальца раз за разом обводила очертания Цзяннаня.
— Сяо Яньцзы, — в голосе Цин Эр звучало немалое беспокойство. Отложив «Книгу песен», она перевела взгляд на плоский живот Сяо Яньцзы. — У Цзывэй уже радость, а ты... Боюсь, благородная супруга Юй теперь станет придираться к тебе еще сильнее.
Услышав это, Сяо Яньцзы медленно подняла руку и нежно погладила собственный живот. Кожа под ладонью была мягкой и ровной, без малейшего бугорка. Воспоминания прошлой жизни неожиданно хлынули потоком: у неё ведь тоже было двое детей, и оба они тихо угасли под холодными словами благородной супруги Юй и пиалами горького отвара. Тогда она горько рыдала, цепляясь за ноги Юн Ци и умоляя о пощаде, а в ответ слышала лишь: «Матушка тоже желает тебе добра».
В этой жизни она не то чтобы совсем не хотела детей. Она думала: если бы у неё появился ребёнок — с такими же глазами и таким же норовом, способный вместе с ней исходить горы и моря, разве это было бы плохо?
Но сейчас время ещё не пришло.
Она отняла руку, улыбнулась Цин Эр, но на дне её глаз таилась понятная лишь ей одной твердость:
— Чего спешить? Дни впереди долгие. Желает благородная супруга Юй придираться — пусть придирается, я буду лишь хранить свой долг да читать книги.
Едва слова затихли, снаружи беседки послышались шаги. Юн Ци в сапфирово-синем повседневном халате стоял под навесом с мрачным лицом — очевидно, он услышал их разговор. За эти месяцы он днем почти не видел Сяо Яньцзы: поутру она уходила приветствовать благородную супругу Юй, возвращаясь, запиралась в комнате за чтением, а после полудня либо просила Цин Эр наставить её в науках, либо отправлялась на прогулку в уединенные уголки Императорского сада, и больше совсем не липла к нему.
Раздражение росло в его сердце сорной травой, но к несчастью, Сяо Яньцзы во всём соблюдала безупречность. Стоило ей раскрыть рот, как от неё непременно слышалось: «не хочу позорить господина» или «не хочу гневить матушку благородную супругу», из-за чего у него даже не находилось поводов для возражений.
Юн Ци смотрел на Сяо Яньцзы в беседке: она склонила голову над книгой, и солнечный свет падал на её макушку, заставляя его чувствовать, что сидящая перед ним девушка стала ему совершенно чужой.
Юн Ци стоял под навесом, устремив взгляд на Сяо Яньцзы в беседке. Она прислушивалась к словам Цин Эр, уголки её губ трогала легкая улыбка, а солнце, падающее на её профиль, делало её еще более притягательной, чем осенние хризантемы в Императорском саду.
Все эти месяцы он чувствовал некую пустоту в душе. Та Сяо Яньцзы, что бегала за ним по пятам и звала «Юн Ци, Юн Ци», исчезла, а её место заняла тихая, чтящая правила княгиня. Она больше не просила взять её за пределы дворца, не отнимала его флягу с вином и даже приветствия совершала с выверенной долей отстраненности.
Когда до него дошла весть о беременности Цзывэй, его первой мыслью было... он хотел увидеть реакцию Сяо Яньцзы, хотел посмотреть, станет ли она дуться и жаловаться, как бывало раньше, или с покрасневшими глазами спросит его: «Почему не я?». Но она ничего подобного не сделала — лишь сухо произнесла «поздравляю» и вновь опустила голову к страницам толстого тома «Канона о реках».
Шаги Юн Ци сами собой понесли его вперед. Заметив его, Цин Эр тут же поднялась и поклонилась:
— Приветствую Пятого принца.
Сяо Яньцзы тоже встала, совершила легкий поклон, и голос ее прозвучал все в той же бесстрастной манере:
— Господин пожаловал.
Цин Эр благоразумно удалилась, оставив их двоих в беседке. Юн Ци посмотрел на книгу в ее руках и, помявшись с полминуты, выдавил из себя:
— Погода нынче хорошая, не хочешь прокатиться верхом на Императорском ипподроме? Раньше ты больше всего любила...
Речь оборвалась на полуслове — Сяо Яньцзы закрыла книгу, изогнув брови:
— Нет, ваша невестка должна продолжать учиться у Цин Эр. Только постигнув науки, я перестану позорить господина.
Опять эта фраза. На сердце у Юн Ци скребли кошки, он шагнул вперед, намереваясь взять ее за руку, а в тоне прорезалась несвойственная ему спешка:
— Сяо Яньцзы, ты...
Сяо Яньцзы чуть качнулась в сторону, избегая прикосновения, и сохранила все тот же почтительный вид:
— У господина есть еще какие-то распоряжения? Если нет, то ваша невестка пойдет к Цин Эр.
В ее глазах плескалась лишь чистая ясность, без малейшей доли прежней радости и привязанности. Юн Ци смотрел на ее удаляющуюся спину и внезапно подумал, что Сяо Яньцзы, кажется, разлюбила его.
Прошло несколько дней, и Юн Ци действительно отыскал подходящий момент, явившись к ней с серебряной погремушкой, украшенной узором из переплетенных лотосов. Эту вещицу Сяо Яньцзы заприметила еще тогда, когда они гуляли на храмовой ярмарке, но тогда он посчитал ее слишком дешевой и не купил, а теперь вот сжимал в ладони, чувствуя легкое волнение.
Сяо Яньцзы сидела у окна, перенося на бумагу пейзаж речных усадеб Цзяннаня. Услышав шаги, она подняла глаза и, заметив в его руке погремушку, позволила легкой ряби мелькнуть на дне глаз, после чего на ее губах расцвела едва заметная улыбка. Не отказываясь, она протянула руку и приняла игрушку, слегка тронув пальцем серебряную поверхность — по комнате разнесся чистый звон колокольчика.
— Благодарю за заботу, господин.
Она подняла на него взгляд, и в голосе ее проступила мягкость, заставившая сердце Юн Ци затрепетать:
— Шту вещица приятная, вашей невестке очень нравится.
Впервые за много месяцев брака она посмотрела на него столь искренне. Юн Ци почувствовал, как накопившаяся за последнее время тяжесть на душе рассеялась, и поспешно произвил:
— Раз нравится — хорошо. Впредь проси всё, чего пожелаешь, обо всем говори мне.
Сяо Яньцзы опустила ресницы. Глядя на погремушку в своей руке, она поглаживала холодный серебряный металл, а в мыслях зрел расчет. Ей была нужна не просто игрушка. Ей требовалось чувство вины Юн Ци, его внимание, тот рычаг, с помощью которого он добровольно проложит ей путь.
И сейчас этот рычаг уже был зажат в ее руке.
Месяцы спустя, когда весть о радостном событии в резиденции Фу разнеслась по всей имперской столице, красные шелковые ленты протянулись от самых ворот до перекрестка, а грохот петард не умолкал добрую половину дня — Цзывэй родила чудесного мальчика, похожего на фарфоровую куклу. Цяньлун пришел в такое ликующее расположение духа, что не только пожаловал целые сундуки золота и серебра, но и лично даровал младенцу имя Фу Пейдун.
Дворцовые награды рекой текли в семью Фу, во Дворце же Юнхэ царила тишина. Благородная супруга Юй, кутаясь в подаренную вдовствующей императрицей грелку и слушая праздничный шум с улицы, омрачилась лицом настолько, что казалось, с него закапает вода, и даже взгляды, бросаемые на Сяо Яньцзы, источали лед.
Именно в этот момент Юн Ци нашел предлог навестить Дворец Цзинъян. Переступив порог, он застал Сяо Яньцзы за вычерчиванием карты у окна, и солнечный свет падал на кончики ее пальцев, сжимавших кисть, придавая ей особенное спокойствие.
— Во дворце душно, — он смягчил шаги, наполняя голос угодливыми нотками, — у семьи Фу родился сын, и император-отец пожаловал мне пропуск за пределы дворца, я выведу тебя погулять.
Рука Сяо Яньцзы, державшая кисть, замерла. Она подняла глаза на Юн Ци и, заметив в его взоре ожидание, быстро прикинула про себя: поездка за пределы дворца — прекрасный повод передать весть Сяо Цзяню.
Она не стала отказываться, лишь опустила кисть, и на ее губах распустилась едва уловимая улыбка:
— Хорошо.
Этот ответ привел Юн Ци в неописуемый восторг.
Переодевшись в простые простонародные одежды, они тайком покинули дворец. Юн Ци не взял с собой много слуг, оставив лишь пару тайных стражей следовать издалека, так что поездка действительно походила на прежние тайные вылазки.
Сначала они отправились на базар. Уличные торговцы сахарными фигурками клубились паром, а старик, лепивший фигурки из теста, быстро вертел пальцами, в мгновение ока создавая живого маленького кролика. Юн Ци помнил, что раньше она больше всего любила подобное, поэтому потянул ее к прилавку и щедро крикнул:
— Хозяин, дайте всего лучшего по одному!
Сяо Яньцзы смотрела на разноцветные сахарные фигурки, вдыхая сладковатый аромат, наполнявший воздух, и воспоминания прошлой жизни захлестнули ее: тогда Юн Ци точно так же сопровождал ее в безумных забегах по рынку, покупая леденцы на палочке, отбирая сахарные фигурки и смеясь беззаботно и звонко.
Словно в порыве наваждения, она протянула руку за предложенным Юн Ци сахарным петушком, откусила кусочек, и сладость разлилась по языку. Внезапно она звонко рассмеялась.
Этот смех был чистым и живым, словно весенние бубенчики, отчего сердце Юн Ци затрепетало. Он завороженно смотрел на нее, на ее изогнутые в улыбке брови, и ему на мгновение показалось, что та прежняя прыгучая Сяо Яньцзы вернулась.
Покинув базар, Юн Ци отвез ее к морю цветов за городом. В то время как раз наступила пора цветения осенних хризантем, чье золото и густой пурпур простирались по холмам, а пролетавший ветер гнал цветочные волны, наполняя воздух густым ароматом.
Сяо Яньцзы ступала по мягкой траве, любуясь бескрайними цветами, и не удержалась — раскинула руки и сделала легкий кружащийся шаг. Ветер подхватил ее подол, словно крылья готовой взлететь бабочки. Она слишком долго была лишена подобной свободы: тюремная тоска дворцовых стен, холодный взгляд благородной супруги Юй, испытующие прищуры Юн Ци — всё это развеялось в просторном ветре без следа.
Она с хохотом побежала вперед, растрепанные ветром пряди падали на лицо, а травинки щекотали щиколотки. Юн Ци бросился в погоню следом, выкрикивая: «Тише, не упади!» — и в голосе его звучало сплошное веселье. Глядя на то, как она бежит средь цветочного моря, на ее озаренное радостью лицо, когда она оборачивалась, он чувствовал, как та пустая брешь в его душе заполняется до краёв.
Наконец они добрались до загородного ипподрома. Юн Ци привел абсолютно белого коня, легко вскочил в седло и протянул ей руку:
— Забирайся, я прокачу тебя.
Сяо Яньцзы не стала мешкать — ухватившись за его руку, она ловко вскочила позади. Конь заржал, вскинул копыта и понесся вперед. Ветер свистел в ушах, неся с собой запах свежей травы, и Сяо Яньцзы вновь раскинула руки, громко смеясь навстречу стихии.
Ее чистый, звонкий смех эхом разносился по равнине. Натягивая поводья, Юн Ци заключил ее в кольцо рук, прижавшись подбородком к ее макушке, и чувствовал исходивший от ее волос тонкий аромат мыла. Опустив взгляд, он любовался ее разрумяненными щеками, сияющими глазами, и сердце его билось с бешеной скоростью.
Он наконец узрел ее смех, ее прыжки и беготню — ту самую Сяо Яньцзы, о которой грезил.
Но он не заметил в ее глазах, обращенных навстречу ветру, мимолетного просветления и отстраненности, чуждых сиюминутной радости.
Ее смех был настоящим, ибо она вырвалась из оков дворцовых стен; и ее прыжки были настоящими, ибо она прикоснулась к желанной свободе.
Только вот всё это больше не имело к нему никакого отношения.
Дни текли, словно напоенная медом теплая вода, по капле переливаясь через порог Дворца Цзинъян. Сяо Яньцзы по-прежнему исправно совершала утренние и вечерние приветствия, смиренно принимая холодное выражение лица благородной супруги Юй и придирки нянюшек, опуская взгляд и покорно отвечая. Но стоило ей повернуться к Юн Ци, как в ее глазах расцветали мелкие искры улыбки; порой она вставала на цыпочки, чтобы отобрать у него пиалу, или дергала за рукав, мягким голосом произнося: «Господин сегодня рано вернулся», и в этом облике действительно проступали черты прежней капризной прелести.
Юн Ци тонул в этом подобии тепла, чувствуя, что радость обретенного вновь заполняет его грудь. Он стал еще сильнее липнуть к Сяо Яньцзы, бегая во Дворец Цзинъян сразу после дневных дел, а по ночам охотно засиживался в ее покоях, слушая, как она щебечет о стихах, которым ее учила Цин Эр, или о нравах и обычаях Цзяннаня.
Однако вопрос с потомством неизменно оставался занозой посреди их отношений.
Лицо благородной супруги Юй с каждым днем становилось все мрачнее, а муштры во время приветствий — всё изощреннее. То ей приходилось стоять на коленях на холодных каменных плитах Дворца Юнхэ на протяжении двух часов выслушивания наставлений; то вдовствующая императрица призывала ее во Дворец Цынин, втаптывая упрёками об «отсутствии потомства как величайшем нечестивии» в сравнении с успехами Цзывэй.
Колени Сяо Яньцзы вечно покрывались краснотой и опухали, ночами от боли не удавалось уснуть, и она тайком прикладывала горячие полотенца. На теле тоже добавилось немало синяков — следов от толчков управляющих нянюшек, когда ее впопыхах оттесняли к резным колоннам. Но она никогда не упоминала Юн Ци ни о чем подобном; когда он спрашивал, лишь улыбалась: «Просто простояла на коленях чуть дольше обычного, пустяки».
В тот день Юн Ци освободился от утренних докладов раньше обычного и, решив подарить Сяо Яньцзы купленную на южной улице нефритовую заколку, не стал велеть евнухам докладывать, а тихонько направился к спальне. Не успел он дойти до окна, как изнутри донесся приглушенный разговор.
Это была личная служанка Сяо Яньцзы, и голос ее дрожал от слез:
— Княгиня, у вас же колени распухли до такой степени, если и дальше так стоять на коленях, недолго и хворь нажить на всю жизнь! Благородная супруга Юй слишком жестока, нет детей — так к чему же так изводить вас...
Спустя мгновение раздался голос самой Сяо Яньцзы — легкий, словно пушинка, но пронизанный намеренно сдержанной обидой:
— Тс-с, не шуми. Пятый принц ко мне добр, я не могу заставлять его тревожиться. Разве это страдания? Перетерпим, и все пройдет.
Служанка продолжала всхлипывать:
— Но вдовствующая императрица еще вчера заставила вас переписывать «Поучения женщинам», ваши пальцы до мозолей стерты...
— Брось, — вздохнула Сяо Яньцзы. — Пятый принц носит меня в сердце, пока он верит мне, я стерплю эту обиду.
Стоявший за окном Юн Ци задрожал всем телом, и нефритовая заколка со стуком выскользнула из рук, падая на землю. Он замер на месте, прислушиваясь к вздохам в комнате, а в груди словно сжалось что-то железное, лишая возможности дышать.
Он видел лишь ее улыбку, ее нежность, но никогда не замечал той скрытой на дне ее глаз выносливости и шрамов, что оставались, стоило ей отвернуться.
Он не знал, что по ту сторону окна Сяо Яньцзы смотрела в бронзовое зеркало на собственные покрасневшие глаза и медленно кривила губы в усмешке.
Юн Ци подобрал с земли нефритовую заколку, сжав пальцы так побелели костяшки, а острые грани заколки больно впились в ладонь. Он не стал заходить в покои, а решительно зашагал прочь во Дворец Юнхэ, и гнев в его глазах грозил выплеснуться наружу.
Во Дворце Юнхэ благородная супруга Юй полулежала на мягкой тахте, выслушивая доклад нянюшки Ли о недавних «прегрешениях» Сяо Яньцзы — опоздании на приветствие на пол-кельна и небрежном почерке в «Поучениях женщинам». Заслышав шаги, она бросила взгляд и, заметив Юн Ци, холодно произнесла:
— Вернулся? Сегодня рано.
— Матушка! — Юн Ци заговорил с подавляемым гневом, резко сложив руки в приветствии, но в его тоне не осталось ни капли почтительности. — Зачем вы каждый день призываете Сяо Яньцзы на поклон? Чтобы наставлять или чтобы изводить ее?
Лицо благородной супруги Юй вмиг потемнело, она приподнялась, выпрямляясь:
— Дерзость! Я учу ее соблюдать правила, ради чести Дворца Цзинъян, разве я не права?
— Соблюдать правила? — Юн Ци холодно рассмеялся, а взгляд его стал острее лезвия. — Соблюдать правила — значит заставлять ее по два часа стоять на коленях на ледяном полу? Значит заставлять переписывать книги до кровавых мозолей на пальцах? Значит оставлять на ее теле синяк за синяком так, что ей даже некому пожаловаться?
Нянюшка Ли испуганно побледнела и поспешно рухнула на колени:
— Умерьте гнев, принц, супруга тоже желает княгине добра...
— Желает добра? — Юн Ци резко перевел взгляд на нянюшку, заставив ту втянуть голову в плечи. — Изводить человека до синяков и увечий — это вы называете добром?
Благородная супруга Юй затряслась от ярости, тыча пальцем в лицо сыну:
— Ты! Ты и впрямь ослеплен этой дикой девчонкой! Происхождение из низов, никаких манер, и даже ребенка зачать не способна — держать ее во Дворце Цзинъян означает лишь позорить меня! Если бы не заступничество вдовствующей императрицы, я бы давно...
— Довольно! — сурово прервал ее Юн Ци, и в его глазах читалось разочарование, готовое захлестнуть с головой. — Вы полагаете, что она не может зачать ребенка по собственной воле? Вы изо дня в день принуждаете ее пить эти горькие отвары, изо дня в день изводите холодными словами — если бы даже она забеременела, боюсь, плод не удержался бы!
Эти слова пронзили сердце благородной супруги Юй подобно острому клинку. Она замерла на миг, а затем затряслась от гнева, взмахнув рукой в намерении отвесить Юн Ци пощечину.
Юн Ци не увернулся, лишь холодно глядя на нее.
Удар замер в воздухе, рука благородной супруги Юй крупно дрожала, но опуститься так и не смогла. Глядя на этого сына, защищающего Сяо Яньцзы, она почувствовала невыносимую тесноту в груди, резко рухнула обратно на тахту, прижав руку к груди и заходясь в кашле.
— Матушка, — голос Юн Ци стал еще холоднее, чеканя каждое слово: — Впредь я не позволю вам так ее истязать. Если вы будете упорствовать, сын... сын сможет лишь покинуть Дворец Цзинъян и увезти ее жить в другое место!
http://bllate.org/book/24593/2887266
Готово:
