Сун Чжигэ не поспевал за ходом его мыслей.
Гу Сянъюй, завидев лист конопляной бумаги, сразу направился к нему, но, не обнаружив поблизости ни кисти, ни туши, ни чернильницы, остановился. Сун Чжигэ, придя в себя, машинально достал из-за изголовья кровати кисть и маленькую, покрытую пылью тушечницу.
Гу Сянъюй невольно улыбнулся. Взглянув на эту улыбку лишь раз, Сун Чжигэ тут же опустил глаза. Гу Сянъюй был поистине удивительным человеком, вызывавшим у него странные, трудноопределимые чувства.
Сун Чжигэ писал почерком «тонкого золота»: линии были мощными и энергичными, но при этом не лишенными изящества. Глядя на них, Гу Сянъюй подумал, что даже современный принтер вряд ли выдал бы что-то столь же прекрасное. Однако это были сложные иероглифы, к тому же не на разговорном языке, так что он смог разобрать лишь несколько знаков и не был уверен, что понял смысл написанного целиком.
Сун Чжигэ продолжал писать, не останавливаясь, но краем глаза следил за Гу Сянъюем. Вскоре он внимательно подметил кое-что…
Неужели он не понимает?
Рука Сун Чжигэ дрогнула. Гу Сянъюй старался сохранять вид знатока: долгие годы в бизнесе научили его разбираться в хитросплетениях дел. Сун Чжигэ не был его близким другом, и, подписывая такой «контракт», он инстинктивно не хотел показывать, что совершенно не смыслит в написанном.
Хотя внешне Гу Сянъюй оставался невозмутимым, как скала, условия были явно выгодны Сун Чжигэ, а тот был человеком проницательным и никогда не упускал своей выгоды. В глазах Сун Чжигэ мелькнула хитринка: он выбрал такие формулировки, что даже если Гу Сянъюй и разберет пару иероглифов, то не сможет уловить всей сути.
— Готово.
Сун Чжигэ протянул ему бумагу. Гу Сянъюй взял её, пробежал глазами, выхватывая знакомые иероглифы, и в целом сложил общую картину. Кажется, он понял, на что может рассчитывать.
Сун Чжигэ прищурился, наблюдая за тем, как Гу Сянъюй внимательно изучает текст, и подумал: «И правда… он пытается связать смысл по отдельным словам».
Наконец, Гу Сянъюй посмотрел на крупную подпись Сун Чжигэ, с улыбкой сложил бумагу и бережно спрятал её. Благородный человек дорожит своим словом. Имея на руках этот документ, Гу Сянъюй мог не бояться, что Сун Чжигэ пойдет на попятную. К тому же… если Сун Чжигэ когда-нибудь взойдет на трон, эта бумажка станет равносильна священному указу императора.
Гу Сянъюй позволил себе немного помечтать о будущем Сун Чжигэ, но не смел никому об этом рассказывать. Поразмыслив, он счел это маловероятным — разве в жизни бывает столько счастливых случайностей?
Прихватив горсть имбирных цукатов, Гу Сянъюй вышел наружу. Там, под засохшим персиковым деревом, он увидел женщину, которая с тоской смотрела в небо. Он немного знал её историю. Цзин Цинцин — старшая дочь прославленного генерала, её мать была дочерью премьер-министра, а тетя — императрицей-основательницей. Она была настоящей «неженкой», выросшей в роскоши. Вот только ум её был слишком прост: она до сих пор не понимала, что император держал её здесь больше десяти лет лишь потому, что её родные больше не могли ей помочь. В противном случае, даже не питая к ней чувств, он сохранил бы за ней почет и положение.
— Снова седьмой месяц, — с грустью произнесла Цзин Цинцин. — У императора снова появились новые наложницы…
— Верно, — Гу Сянъюй перевел взгляд через высокие стены холодного дворца вглубь императорских покоев. — Прекрасная пора, когда ветка груши склоняется под тяжестью цветущей яблони!
Сун Чжигэ, который как раз собирался выйти, невольно дернул щекой. Он был озадачен: человек, способный выдавать столь «возвышенные и утонченные» поэтические строки, должен быть весьма образован. Как же тогда он может не знать иероглифов?
Цзин Цинцин не поняла смысла и нахмурилась:
— Что за груша, что за яблоня? Откуда здесь груши и яблони?
Гу Сянъюй, тихо посмеиваясь, убежал. Цзин Цинцин швырнула в него веткой:
— Проклятый евнух! Что ты этим хотел сказать?!
Не сумев догнать Гу Сянъюя, Цзин Цинцин побоялась спрашивать Сун Чжигэ и вернулась в главный зал. Там, на кровати, лежала шестидесятилетняя старуха, чье морщинистое лицо озаряла добрая улыбка. Старуха ласково погладила свою госпожу по лицу.
— Нянюшка, — возмущенно воскликнула Цзин Цинцин. — Этот проклятый евнух просто невыносим! В этом дворце нет ни одного приличного человека!
Старуха потянулась к ней, и Цзин Цинцин послушно склонилась, позволяя сухим, как бамбук, рукам гладить себя по голове.
— Цинцин, милая, успокойся…
Цзин Цинцин вовсе не была глупой. Хоть она и не была мастером поэзии, но прочла немало сборников стихов. Весь остаток дня и всю ночь она ломала голову над словами о груше и яблоне. И, конечно же, ей приснился кошмар…
Ветка груши, склонившаяся под тяжестью яблони…
Её чуть не вырвало от отвращения. Проснувшись среди ночи, она кричала так, что было слышно за три ли. Вторую половину ночи она только и делала, что проклинала Гу Сянъюя всеми возможными способами. В эту ночь тридцатилетняя женщина проявила всю свою капризность. Старуха, которая годами не вставала с постели, вдруг воспряла духом: не спрашивая о причине, она лишь улыбалась и утешала свою госпожу, повторяя «Цинцин, милая». Душа её госпожи вернулась к жизни!
Сун Чжигэ не сомкнул глаз всю ночь. Да он и не хотел спать, так и пролежав с открытыми глазами до самого рассвета.
***
Отбор наложниц для императора обычно затягивался на месяц с лишним. После того как новые наложницы получали свои ранги, по заведенному обычаю, по дворцам распределяли слуг и евнухов. Все они, как новички, так и старые слуги, старались проявить себя с лучшей стороны — ведь попасть к хорошему хозяину было важнее всего на свете.
Тот пожар в итоге не затронул Ли Дэшуня. Сун Хуайцзин прежде был лишь праздным князем и не слишком разбирался в тонкостях управления, поэтому, устроив столь шумную расправу над евнухом, который служил императору тридцать-сорок лет, он перегнул палку. Даже ради собственного достоинства император больше не мог позволить ему творить, что вздумается. Однако Сун Хуайцзин был единственным дядей императора, и их связи были слишком крепки, поэтому, как бы император ни был недоволен, он был вынужден оказать ему особые почести.
По приказу императора Сун Хуайцзину выделили ещё один особняк, четырех красавиц и двенадцать музыкантов. Когда они проходили мимо Гу Сянъюя и остальных, те опустили головы. Лишь когда процессия удалилась, они начали перешептываться.
— Вот уж кому повезло родиться в нужном месте, — пробормотал один из евнухов. — Мне кажется, судьба у этого князька даже лучше, чем у самого императора!
Гу Сянъюй не придал этому значения — его мысли были заняты другим.
http://bllate.org/book/25139/2989352
Готово:
