— Цзы Вэй пришла к тебе из лучших побуждений, как ты можешь быть такой неблагодарной и устраивать бессмысленные споры? — громко отчитал её Эркан.
— Споры? — Сяо Яньцзы холодно усмехнулась. — И в чём же я спорила? Разве дозволено лишь чиновникам жечь факелы, а простым людям запрещено даже лампаду зажечь? Мы обе — императорские принцессы, с какой стати в моём случае принятие другой женщины считается проявлением широты взглядов, а стоит зайти о ней самой — и это превращается в пустые пересуды? Эркан, объясни мне толком, что это за логика?
Сяо Яньцзы не собиралась отступать и ответила ударом на удар.
— Ты! — лицо Эркана покраснело от злости.
Будучи взрослым мужчиной, он, конечно, не мог пререкаться с Сяо Яньцзы здесь, в женских покоях. Это было бы совершенно неприлично.
Цзы Вэй спряталась за спиной Эркана, слегка подрагивая. Она никак не ожидала, что всего за один день разлуки Сяо Яньцзы станет такой острой на язык. Каждое её слово разило без промаха. Придя сюда сегодня, Цзы Вэй изначально планировала еще сильнее расположить к себе Старую Будду и заодно поставить Сяо Яньцзы на место, заставив её осознать своё истинное положение. Кто бы мог подумать, что Сяо Яньцзы при всех сорвёт с неё маску, загнав в угол.
Видя, что ситуацию уже не спасти, Цзы Вэй пришлось прибегнуть к своему коронному приёму. Ее глаза покраснели, и из них снова полились слёзы.
— Сяо Яньцзы, я ведь знаю, что у тебя на душе обида. Но зачем же ты так думаешь обо мне? Мы же сестры, прошедшие вместе через столько бед в том переулке. Стала бы я тебе вредить? Как ты могла сказать такое сегодня? Ты мне сердце разбила.
С этими словами её тело обмякло, и она стала заваливаться прямо в объятия Эркана.
— Цзы Вэй! — Эркан испуганно подхватил её, его лицо исказилось от сочувствия. — Ты как? У тебя снова заболела голова?
Прильнув к груди Эркана, Цзы Вэй обессиленно покачала головой:
— Я в порядке. Просто... просто я никак не ожидала, что Сяо Яньцзы станет так меня третировать. Мое сердце так болит.
Закончив говорить, она уткнулась лицом в грудь Эркана и горько зарыдала.
Наблюдавшая за этим из животика Линь Юю потеряла дар речи.
— Ого! Да это же лауреатка Оскара! Чуть что — сразу начинается представление. Мам, только не вздумай раскиснуть! Она же просто манипулирует тобой, вызывая чувство вины, чтобы выставить тебя бессердечной стервой, обижающей бедную подружку.
Старая Будда сидела на главном месте и молча наблюдала за этим фарсом от начала до конца. На ее лице не отразилось ни единой эмоции — она лишь поднесла к губам чашку и сделала ещё один глоток чая. За свою долгую жизнь она повидала всяких людей. Подобные дешёвые трюки Цзы Вэй не могли её обмануть. Однако матушка никак не ожидала, что обычно казавшаяся простоватой Сяо Яньцзы сегодня сумеет прижать Цзы Вэй к такому стеночке. Кажется, стоило ей зачать ребёнка, как ума у неё явно прибавилось. Весьма занятно.
Обнимая рыдающую Цзы Вэй, Эркан повернулся и гневно посмотрел на Сяо Яньцзы:
— Сяо Яньцзы, посмотри только, до чего ты довела Цзы Вэй! Немедленно извинись перед ней! — с видом полной правоты потребовал он.
Извиниться?
Услышав это слово, Сяо Яньцзы чуть не подумала, что у неё проблемы со слухом. Линь Юю в животике тут же включила режим беспощадного сарказма:
— Мам, слышала? Этот тип предлагает тебе продемонстрировать номер под названием «лицо трещит по швам». Ты — беременная женщина, которая только что пережила угрозу выкидывающего характера и едва не лишилась жизни вместе с ребёнком, а он требует, чтобы ты извинялась перед какой-то пришедшей поскандалить зелёной чайницей? У этого брата Фуканъаня в голове вообще опилки, как у самого Фуканъаня? Не обращай на него внимания, пускай орёт. Чем громче орёт, тем лучше Старая Будда разглядит истинное лицо всей этой компашки!
В груди Сяо Яньцзы шевельнулось злорадное удовлетворение, но на лице застыла лишь ледяная маска. Она смотрела прямо на Эркана, и в её некогда лучистых глазах плескались лишь холод и насмешка.
— Извиниться? — тихо повторила Сяо Яньцзы. — Фу Эркан, перед кем ты предлагаешь мне извиниться? Перед принцессой Минчжу, которая у тебя на груди чуть в обморок от усердия не падает?
— Ты! — Эркан рассвирепел от такой дерзости — она посмела назвать его по имени и фамилии, — и его лицо побагровело, как свиная печёнка. — Сяо Яньцзы, не переходи границы! Цзы Вэй из лучших побуждений пришла проведать тебя, а ты поливаешь её грязью!
— Поливаю грязью? — Сяо Яньцзы рассмеялась, будто услышала самую нелепую шутку в мире. Опираясь на подлокотник кушетки, она неторопливо выпрямилась. — Я задала ей всего один вопрос, а она уже не выдержала? Это мой вопрос был неправильным, или у неё рыльце в пушку, раз она не смогла ответить?
Она перевела взгляд на не менее помрачневшего Юнци:
— Юнци, ты тоже считаешь, что я должна извиниться?
Услышав своё имя, Юнци застыл. Он перевёл взгляд на разъяренного Эркана, затем на всхлипывающую в его объятиях Цзы Вэй и, наконец, на замерзшие, лишённые всякого тепла глаза Сяо Яньцзы. На душе у него сделалось отвратительно.
— Сяо Яньцзы, помолчи ты хоть немного, — нахмурившись, произнёс Юнци, и в его голосе отчётливо послышалось раздражение. — Эркан и Цзы Вэй пришли из лучших побуждений. Тебе сейчас нездоровится, так прекрати устраивать балаган и позорить всех вокруг.
Линь Юю внутри разразилась ехидным хохотом:
— О, классика подъехала! Пункт третий из сборника цитат мерзавца: «Хватит уже устраивать сцены». Он никогда не пытается решить саму проблему — он всегда пытается заткнуть того, кто об этой проблеме говорит. По его мнению, все твои попытки защитить себя и твоя боль — это просто «истерика». Мам, врежь ему! Пусть узнает, как выглядит настоящий скандал!
Сердце Сяо Яньцзы было пронзено словами Юнци насквозь.
Какое «прекрасное» «хватит устраивать сцену». Какое «великолепное» «всех позорить». Оказывается, в их глазах всё, что она делала — лишь глупые капризы и посмешище для окружающих.
— Устраивать сцену? — Сяо Яньцзы вдруг рассмеялась, но по её щекам покатились слёзы. — Айсингьоро Юнци, неужели ты до сих пор думаешь, что это я капризничаю? Я ношу под сердцем твоего ребёнка, чуть не потеряла его из-за того, что должна была сушить книги твоей бабушки на солнце, лежу здесь пластом — и это я устраиваю сцену? Твой лучший друг со своей благоверной припёрлись ко мне во Дворец Цзинъян, чтобы заставить меня смириться с появлением другой женщины и вымаливать прощение у притворяющейся несчастной белой лилии — и это я устраиваю сцену?!
Её голос становился всё громче, эмоции накалялись до предела, и под конец она почти сорвалась на крик.
— Вы все возвысились до небес морали и тычете в меня пальцем! Хоть кто-нибудь из вас подумал обо мне хоть на секунду?! Ваша крепкая женская дружба и братская верность — неужели они могут строиться только на моих костях?!
Этот шквал обрушившихся вопросов ударил по Юнци и Эркану, словно тяжелые молоты.
Цзы Вэй в объятиях Эркана на секунду даже перестала плакать. Она недоверчиво подняла голову и посмотрела на Сяо Яньцзы, которая казалась совершенно другим человеком. Разве это та самая простодушная девчонка, которую раньше можно было провести парой ласковых слов? Откуда в ней взялись такие стройные и безжалостные речи?
Старая Будда сидела на своём месте, её рука, державшая чашку, не дрожала ни единым мускулом. В мутных глазах мелькнул странный огонёк, и она молча наблюдала за разворачивающейся драмой.
— Сяо Яньцзы, возьми себя в руки, — чувствуя некоторую неловкость, Эркан всё же попытался проявить твёрдость. — Никто не собирается топтаться на твоих костях, мы просто хотим, чтобы ты думала об общей картине!
— Об общей картине? — Сяо Яньцзы горько усмехнулась и указала пальцем на Цзы Вэй. — Пусть она сама расскажет мне, что значит думать об общей картине! Это что же, отдать половину своего мужа и поступиться половиной своего законного места фуцзинь — вот это и есть общая картина?! Фу Эркан, посмеешь ли ты прямо сейчас поклясться небесами, что за всю свою жизнь, кроме Цзы Вэй, ты не возьмёшь ни наложниц, ни вторых жён, и ни разу не прикоснешься к другой женщине? Смеешь?!
Лицо Эркана мгновенно переменилось: оно поочерёдно покрывалось синевой и бледностью. В эту эпоху для мужчины иметь трёх жен и четырёх наложниц было в порядке вещей. Хотя он безумно любил Цзы Вэй, он никогда и помыслить не мог о том, чтобы ради неё напрочь перекрыть себе все пути к иным возможностям в будущем. К тому же, разве можно разбрасываться такими клятвами перед самой Старой Буддой?
— Ты... ты просто занимаешься демагогией! — выдав после долгих поисков лишь это, Эркан умолк.
— Видишь? Ты не смеешь, — Сяо Яньцзы опустила руку, и на её лице застыло выражение глубокой скорби пополам с презрением. — Если даже ты сам на такое не способен, с какой стати требуешь этого от меня? Какое ты имеешь право стоять здесь и поучать меня?
С этими словами Сяо Яньцзы перестала смотреть на них и перевела взгляд на молчавшую от начала до конца Старую Будду. Глубоко вздохнув, она соскользнула с кушетки и, не обращая внимания на испуганные попытки Цин Эр и Мин Юэ её остановить, тяжело опустилась на колени прямо на холодные плитки пола.
— Старая Будда, — голос Сяо Яньцзы звучал ровно, но в нём сквозила непреклонная решимость. — Ваша невестка виновна.
Старая Будда наконец опустила чашку и равнодушно посмотрела на неё:
— О? В чём же твоя вина?
— Вина вашей невестки в том, что она продолжала питать иллюзии насчёт так называемой сестринской любви. Вина вашей невестки в том, что она слепо доверилась лицемерной лицемерке, у которой на уме были лишь расчеты, а на языке — мёд. И главная вина вашей невестки в том, что она из-за мужчины, которому до неё нет никакого дела, истязала себя и чуть не погубила императорскую кровь, что носит под сердцем!
Каждое слово Сяо Яньцзы сопровождалось глухим поклоном. Ее лоб ударялся о твёрдый камень пола, издавая звуки, которые разбивали вдребезги последние остатки приличия на лицах Цзы Вэй и Эркана.
— Прошу Старую Будду наказать меня!
Глухой удар лбом о холодный камень эхом прокатился по залу, круша последние иллюзии.
Воздух в дальних покоях Дворца Цзинъян казался застывшим, превратившись в ледяную корку. У всех перехватило дыхание, и лишь глухие звуки поклонов Сяо Яньцзы отдавались под сводами потолка.
Лицо Цзы Вэй побелело до синевы, а тело в объятиях Эркана забилось ещё сильнее. Слова Сяо Яньцзы, хоть и не называли имён прямо, вонзались в неё раскалёнными иглами, откровенно пощёчинами охаживая её по щекам.
Лицемерка? Сладкоголосая змея? Разве не о ней сейчас шла речь?
Юнци стоял в стороне, и его лицо являло собой жуткое зрелище. Мужчина, которому до неё нет дела? Сяо Яньцзы посмела заявить подобное прямо перед Старой Буддой! Это не просто унижало его достоинство — это ставило под сомнение его репутацию как императорского сына и мужа.
— Дерзко! — наконец не выдержал Юнци. Сделав шаг вперёд, он ткнул пальцем в сторону распростёртой на полу Сяо Яньцзы и рявкнул: — Сяо Яньцзы, ты с ума сошла?! Как ты смеешь нести такой бред перед Старой Буддой!
Он попытался поднять Сяо Яньцзы, но не успел его палец коснуться её одежды, как холодный взгляд Старой Будды заставил его замереть.
— Пусть говорит.
Голос Старой Будды был негромким, но в нём сквозила непререкаемая властность. Она смотрела на стоявшую на коленях девушку с покрасневшим от ударов лбом, и её взгляд становился всё глубже. — Я бы с удовольствием послушала, сколько же обид скопилось в сердце нашей принцессы Хуаньчжу.
Сяо Яньцзы выпрямилась. По ее лицу потоками текли слёзы, смешиваясь с потом на висках, вивидный облик казался жалким, но глаза горели пугающим, ясным огнем.
— Отвечаю Старой Будде: у вашей невестки нет обид.
Её первые слова заставили всех в зале остолбенеть.
— Ваша невестка просто прозрела.
Сяо Яньцзы распрямила спину и спокойно посмотрела на смертельно бледную Цзы Вэй.
— Раньше мне казалось, раз мы с Цзы Вэй пришли из трущоб, то связаны узами неразрывной верности. Она была талантлива, а я — нет, она знала правила, а я нарушала их. Поэтому я во всём уступала ей, защищала её. Мне казалось, это нормальный долг сестры. Она захотела обрести отца — я за неё подставляла спину под стрелы, чуть не погибла и ни капли не пожалела. Во дворце она страдала — я вступалась за неё, выносила удары палками, терпела унижения и тоже не жалела ни о чём. Потому что я считала её единственным близким человеком на этом свете.
Её слова заставили тело Цзы Вэй качнуться — она едва устояла на ногах. Эркан поспешно прижал её к себе, а на Сяо Яньцзы посмотрел глазами, полными ярости и непонимания.
— Сяо Яньцзы, что ты несёшь?! Разве Цзы Вэй относилась к тебе плохо?
— Хорошо. Конечно, хорошо, — Сяо Яньцзы горько усмехнулась, и в этой улыбке сквозило бесконечное опустошение. — Каждый раз, когда я ввязывалась в неприятности, она появлялась вовремя. Своими красивыми стихами и безупречным этикетом подчёркивала мою глупость и невежество. Когда меня наказывали, она падала на колени перед Императором-отцом и Старой Буддой, вымаливая прощение, чтобы все видели её доброту и преданность долгу. Когда вы обучали меня манерам, она «случайно» оказывалась рядом, напоминая своими эталонными манерами, как бесконечно далеко мне до совершенства. Её доброта была словно верёвка: с одной стороны, я чувствовала себя обязанной ей и не могла без неё жить, а с другой — эта петля затягивалась всё туже, убеждая меня в собственной никчёмности и в том, что я всегда буду стоять ниже неё. Такое добро... раньше я, дура, не понимала его сути, а теперь оно мне даром не нужно.
Эти слова резали острее любого ножа, в клочья разрывая тщательно выстраиваемый годами образ идеальной сестры, которым так гордилась Цзы Вэй.
Цзы Вэй больше не могла притворяться. Вырвавшись из объятий Эркана, она залилась слезами и уставилась на Сяо Яньцзы:
— Сяо Яньцзы, как ты могла подумать обо мне такое? Всё, что я делала, было ради твоего же блага! Я знала, что у тебя прямой нрав, что ты легко наживаешь врагов, и шла следом лишь затем, чтобы исправлять твои ошибки и защищать тебя!
Линь Юю в животике закатила глаза до боли:
— Опять двадцать пять! Снова эта пластинка: «Я всё ради тебя делала». Мам, не ведись на её манипуляцию, она подменяет понятия. Спроси её прямо: советовать твоему мужу взять наложницу — это тоже было ради твоего блага?!
Сяо Яньцзы поймала этот мысленный посыл, и её взгляд стал пронзительным до жути.
— Ради моего блага? — она безжалостно прервала рыдания Цзы Вэй. — Так значит, вчера там, за пределами дворца, уговаривать Юнци принять Чжи Хуа — это тоже было ради моего блага? Заявлять, что продолжение императорского рода — превыше всего, и раз я беременна и не могу исполнять супружеский долг, найти ему заботливую помощницу — в порядке вещей? И это ради моего блага? А сегодня ты примчалась ко мне во дворец и при Старой Будде принялась увещевать меня проявить широту взглядов, понять её величества замысел и принять бабу, которая явилась отнять у меня мужа — это тоже ради моего блага?!
Каждое следующее предложение Сяо Яньцзы звучало громче и давило сильнее предыдущего.
— Ся Я Цзы Вэй, посмотри мне в глаза и ответь! Всё это ты делала ради меня или ради того, чтобы в глазах каждого выглядеть великодушной, мудрой и понимающей?!
— Я... — Цзы Вэй онемела, её лицо полностью потеряло краски.
Она никак не ожидала, что Сяо Яньцзы слышала каждое слово из их вчерашнего разговора на улице! Девушка инстинктивно перевела взгляд на Юнци, и в её глазах заплескался испуг.
Юнци в этот момент тоже был близок к панике — он вовсе не смел поднять глаза на Сяо Яньцзы.
— Сяо Яньцзы, ты всё не так поняла, Цзы Вэй не это имела в виду... — попытался оправдаться он, но его голос звучал жалко и неубедительно.
— Я всё поняла правильно, — перебила его Сяо Яньцзы, снова устремив взор на Цзы Вэй. — Раньше я была дурой и верила каждому твоему слову. Теперь я поумнела. Ты решила, раз Сяо Яньцзы неграмотна и глупа, то я обязана вечно быть игрушкой в ваших руках? Ты думала, стоит уронить пару слезинок и сказать пару красивых фраз, как все мои ошибки послужат фоном для твоей добродетели, а мои страдания станут медалью за твою праведность? Ся Я Цзы Вэй, я тебе скажу одно.
Сяо Яньцзы ткнула пальцем себе в грудь, чеканя каждое слово:
— Моё сердце — не пустое место. Я отлично различаю, кто ко мне со злом, а кто с добром!
Закончив говорить, она больше не стала смотреть на шокированное и перекошенное лицо Цзы Вэй, а снова опустилась ниц перед Старой Буддой, ударившись лбом в каменный пол.
— Старая Будда, ваша невестка сегодня позволила себе лишние слова, оскорбила принцессу Минчжу и эфу, а также проявила дерзость по отношению к Пятому агэ. Но всё, что я сказала — чистая правда. Я не прошу Старую Будду принимать чью-то сторону, я лишь молю о справедливости. Если Старая Будда считает, что законная императорская супруга должна терпеть подобные интриги и унижения, то мне больше нечего сказать. Я лишь прошу милостиво разрешить мне после рождения ребенка сложить с себя титул, покинуть дворец и никогда сюда больше не возвращаться!
Гулкий удар.
Четыре слова — сложить с себя титул — прозвучали в тишине Дворца Цзинъян подобно раскату грома.
Все присутствующие были ошеломлены этой отчаянной решимостью Сяо Яньцзы. Юнци же пошатнулся, словно поражённый молнией, и едва не рухнул на пол. Он никак не мог поверить, что та самая Сяо Яньцзы, которая бегала за ним хвостиком и любила его до самозабвения, только что заявила о намерении уйти от него навсегда.
В этот момент снаружи показалась Цин Эр. Она внесла поднос, на котором стояла пиала с дымящимся бульоном из тысячелетнего женьшеня. Ее появление разрушило эту удушающую атмосферу.
— Старая Будда, бульон из женьшеня готов.
Старая Будда посмотрела на стоящую на коленях Сяо Яньцзы и молчала долгие-долгие мгновения. Наконец она заговорила, и в её голосе нельзя было разобрать ни гнева, ни радости:
— Сначала выпей суп...
http://bllate.org/book/25160/2993727
Готово:
