— Матушка, послушай меня, мы пойдем в три шага.
Сяо Яньцзы сосредоточилась и внимательно прислушалась.
— Шаг первый: показать врагу свою слабость.
— Показать слабость? — не поняла Сяо Яньцзы. — Я же состригла волосы, чтобы выразить свои устремления, какая уж тут слабость?
— Состригание волос — это для Юнци, чтобы он понял твои границы.
— Но перед лицом внешнего мира, особенно Старой Будды, тебе нужно сменить стратегию, — пояснила Линь Юю.
— Подумай сама, кем ты сейчас кажешься Старой Будде? Своенравной, ревнивой, злобной.
— Чем жестче ты себя ведешь, тем больше она тебя ненавидит и тем сильнее жалеет эту белоснежную лотосницу Чжи Хуа.
— Поэтому завтра рано утром отправь человека передать весточку Старой Будде.
— Что сказать?
— Скажи, что ты думала всю прошлую ночь и поняла, что была неправа.
— Ошиблась в том, что вспылила и дерзила Старой Будде словами, опечалив старшую, — это великая несыновняя почтительность.
— Признавай только ошибку в дерзости, и ни слова не говори о том, что толкала кого-то.
— А затем скажи, что готова переписывать буддийские сутры, чтобы вымолить благословение для Старой Будды и накопить благие заслуги для ребенка во чреве.
Сяо Яньцзы ошеломленно хлопала глазами:
— И какой от этого толк?
— Толку предостаточно! — голос Линь Юю зазвучал чуть громче.
— Это называется покорить сердце в первую очередь. Как бы Старая Будда ни невзлюбила тебя, она ценит сыновнюю почтительность и буддийский закон.
— Раз ты сама проявила инициативу, признала вину и стала молиться о благословении, ей будет неловко продолжать придираться к тебе, даже если она снова разозлится. Это даст нам передышку.
— К тому же, раз ты упомянула ребенка, она тем более не сможет с тобой ничего поделать. В конце концов, внук важнее всего остального.
Сяо Яньцзы подумала и нашла в этом зерно здравого смысла.
— Ладно, это первый шаг. А какой второй?
— Шаг второй: найти внешнюю поддержку.
— Сейчас весь Дворец Цзинъян наглухо заперт под стражей, как же я найду внешнюю поддержку?
— Ты забыла о Цин Эр? — напомнила Линь Юю.
— Сегодня днем среди присутствующих, кроме той банды сообщников, только Цин Эр держалась посередине.
— Она видела все яснее всех, ты тогда вовсе не двигалась. Она — твой единственный свидетель.
— Но она всегда слушалась Старой Будды, станет ли она мне помогать? — засомневалась Сяо Яньцзы.
— Станет, — уверенно произнесла Линь Юю.
— Цин Эр хоть и мягка нровом, но в душе у нее есть весовые чаши, она отличает белое от черного.
— К тому же, у нее было прошлое с Эрканом, и ее сердце вовсе не обязательно на стороне Цзы Вэй и Эркана.
— Прикажи Мин Юэ придумать способ тихонько передать весточку Цин Эр: мол, ты хочешь ее видеть и у тебя есть донельзя важное слово.
— Как только удастся повидаться с ней и высказать всю свою обиду, она, даже если не станет свидетельствовать открыто перед всеми, уж точно не станет вставлять палки в колеса.
Сяо Яньцзы молча запомнила:
— Хорошо, я велю Мин Юэ попробовать. А каков же самый важный третий шаг?
— Шаг третий: вытащить хворост из-под котла! — в голосе Линь Юю послышалась капелька лукавства.
— Разве Чжи Хуа не любит изображать хрупкость и разыгрывать симуляцию падения?
— Мы позволим ей наиграться вволю, а потом сорвем с нее фальшивую маску!
— Как сорвать?
— Все дело в той куче осколков фарфора.
— Разве Цай Ся еще не успела их убрать?
— Пусть завтра во время уборки она притворится, что случайно поранила руку о черепки.
— И что потом?
— А потом, когда будут обрабатывать рану, она невольно обнаружит, что на ее руках остался какой-то странный порошок, прилипший с этих самых осколков.
— Какой еще порошок? — Сяо Яньцзы понимала всё меньше и меньше.
— Такой лекарственный порошок, от которого у человека кожа начинает чесаться и покрываться красной сыпью, — с хитрой усмешкой пояснила Линь Юю.
— Рецепт этого порошка я вычитала из одной древней книги, он не ядовитый, но эффект дает заметный.
— Позже я надиктую тебе состав, и твои люди тайком сбегают за ним в Императорскую аптеку.
— Ты хочешь сказать… — Сяо Яньцзы, казалось, начала догадываться.
— Именно! Мы объявим, что Чжи Хуа сама приготовила этот порошок, изначально планируя незаметно рассыпать его по тебе, когда будет подносить чай, чтобы подставить тебя.
— Но она сама провалила свой спектакль, и при падении порошок просыпался на осколки.
— Таким образом, из жертвы она превратится в коварную злодейку!
Сердце Сяо Яньцзы заколотилось.
Этот план можно было назвать безупречным, и к тому же достаточно безжалостным.
— Но… вот так ее оклеветать, не слишком ли…
— Матушка! — перебила ее Линь Юю.
— Если с такими людьми вести честную игру, то считай, что сама добровольно шагаешь в могилу.
— Если сегодня она разыграла сцену с падением, завтра она сможет разыграть сцену с выкидышем, а послезавтра — отравить тебя!
— Если ты не сокрушишь ее раз и навсегда сейчас, то в будущем хлебнешь горя сполна.
— Вспомни свои состриженные волосы, вспомни лицо Юнци, и после этого ты все еще считаешь нас излишне жестокими?
Сяо Яньцзы смолкла.
Слова дочери, словно ушат ледяной воды, погасили последнюю искру жалости в ее сердце.
И правда, ее уже загнали в такой угол, о каких колебаниях тут может идти речь.
— Хорошо, будь по-твоему! — решилась Сяо Яньцзы.
— То-то же, — удовлетворенно произнесла Линь Юю.
— Однако этого мало, нам нужно добавить последний огонек.
— Какой еще огонек?
— Разумеется, меня, сидящую у тебя в животе.
Голос Линь Юю звучал самодовольно.
— Как только история с порошком вскроется, ты немедленно «почувствуй недомогание во чреве».
— Запомни: сыграй как следует, чтобы болел живот, кружилась голова, бил озноб — разыгрывай по полной программе.
— Старой Будде и Юнци наплевать на тебя, но они точно не посмеют рисковать первым старшим внуком императорского рода.
— Вот тогда ситуация перевернется с ног на голову.
— С одной стороны — Чжи Хуа, посторонняя девица с дурными помыслами, а с другой — заслуженная героиня, носящая под сердцем драгоценное семя. Посмотрим, кого из них они станут защищать!
Выслушав весь план целиком, Сяо Яньцзы почувствовала, как по спине пробежал холодный пот.
Она и представить не могла, что человеческие козни способны достигать такой сложной изощренности.
— Доченька, откуда… откуда ты все это знаешь?
— Матушка, ты забыла, я ведь из эпохи информационного взрыва.
— Дворцовых интриг я видела больше, чем ты соли съела. Одолеть какую-то там Чжи Хуа для меня проще пареной репы.
— Делай так, как я говорю, и я ручаюсь, что она отведает по полной программе!
Сяо Яньцзы глубоко вздохнула, и растерянность с болью в ее глазах сменились непреклонной решимостью.
— Хорошо, доченька, матушка послушает тебя.
— Мы вернем им сторицей всё, чем они нас наградили!
Она сжала кулаки так, что ногти глубоко впились в ладони.
Ночь выдалась глубокой, однако во внутренних покоях Дворца Цзинъян не было ни малейшего намека на сон.
Сяо Яньцзы лежала с открытыми глазами, глядя на затейливую вышивку полога, а в ушах все еще звенели дневной гневный окрик Старой Будды и допрос Юнци.
— Матушка, выбрось это из головы, от лишних дум только злее становишься, — зевнула в животе Линь Юю. — Злость вредит здоровью, моему маленькому домику от этого будет неуютно.
Сяо Яньцзы погладила живот и тихонько произнесла:
— Доченька, мне просто обидно.
— Нечего тут обижаться, они заодно. Действуем по плану: сначала усыпим их бдительность.
Едва забрезжил рассвет, Сяо Яньцзы поднялась.
Она не стала звать Мин Юэ и Цай Ся, сама оделась, причесалась и села за стол.
— Мин Юэ, подойди сюда, — поманила пальцем Сяо Яньцзы.
Мин Юэ быстро подошла:
— Фуцзинь, какие будут указания?
— Ступай во Дворец Цынин и передай от моего имени весточку Старой Будде, — голос Сяо Яньцзы оставался гладким, как зеркало воды.
— Передать весточку? — замялась Мин Юэ. — Фуцзинь, Старая Будда сейчас в гневе, идти туда в такую пору боюсь…
— Именно потому, что она в гневе, идти нужно непременно, — взглянула на нее Сяо Яньцзы.
— Слушай внимательно и передай Старой Будде слово в слово.
— Скажи, что я не сомкнула глаз до рассвета, думала и гадала, и теперь знаю, что была неправа.
Мин Юэ широко раскрыла глаза:
— Фуцзинь, вы же ни в чем не виноваты! Это та самая Чжи Хуа…
— Дослушай меня до конца, — прервала ее Сяо Яньцзы.
— Скажи, что я виновата в том, что не должна была дерзить старшим и вызывать гнев Старой Будды, из-за чего она надорвала здоровье, а это великая сыновняя непочтительность.
— И еще скажи, что я готова в уединении покоев переписывать буддийские сутры, чтобы вымолить здравие для Старой Будды и Императора-отца, а также накопить благодати для дитя во чреве.
— Запомнила? Признавай лишь вину за дерзость, и ни слова больше.
Хотя Мин Юэ ничего не понимала, она всё же крепко кивнула:
— Служанка запомнила.
— Ступай, держись почтительно, держи себя смиренно.
Мин Юэ поклонилась и удалилась.
Цай Ся вошла с тазиком теплой воды и с тревожным видом спросила:
— Фуцзинь, разве поступая так, вы не признаете себя виноватой?
— Я признала вину лишь в дерзости, — Сяо Яньцзы взяла чашку с водой. — Только уступив в вопросе сыновней почтительности, мы лишим их возможности и дальше цепляться за меня.
Она опустила чашку, подозвала Цай Ся и понизила голос:
— Цай Ся, теперь есть дело поважнее, которое должна исполнить ты.
— Приказывайте, фуцзинь.
Сяо Яньцзы вытащила из рукава бумажку — записку, которую она прошлой ночью набросала второпях, опираясь на описания дочкиных мыслей.
— Возьми этот рецепт и любым способом сходи в Императорскую аптеку. Помни, никто ни в коем случае не должен ничего заметить.
Цай Ся развернула бумажку, на ней значилось несколько незнакомых названий трав.
— Фуцзинь, это…
— Скажи, что у тебя самой недавно высыпала сыпь по телу и ты раздобыла народное средство, хочешь попробовать приготовить. Действуй чисто и аккуратно, не оставляй следов.
— Слушаюсь, служанка поняла, — Цай Ся бережно спрятала записку.
Сяо Яньцзы указала на всё еще неубранный беспорядок посреди залы.
— Позже приберешь те осколки фарфора.
— Слушаюсь.
— Когда будешь убирать, сделай вид, что ты «неловкая».
Взглянув ей прямо в глаза, Сяо Яньцзы чеканила каждое слово: — Ты понимаешь, к чему я веду?
В сердце Цай Ся холодок пробежал, она мгновенно всё сообразила:
— Фуцзинь, служанка разумеет.
Спустя час Мин Юэ вернулась из Дворца Цынин.
— Фуцзинь, слова переданы. Старая Будда ничего особенного не сказала, лишь велела Нянька Гуй передать, что раз вы осознали ошибку, то и ладно, сидите в покоях да берегите себя.
— Больше ничего не упоминала?
— Больше ничего. Но служанка слышала, будто Старая Будда спозаранку отправила людей отнести уйму целебных снадобий в Восточное флигелевое помещение.
Сяо Яньцзы криво усмехнулась, ничего не ответив.
Еще через полчаса вошел евнух Сяо Луцзы, служивший при Юнци.
— Фуцзинь, Пятый агэ велел рабу проведать вас.
— И еще передал, что в Восточном флигеле положено соблюдать тишину для выздоровления, так что извольте не устраивать здесь лишнего шума.
Эти слова звались визитом вежливости, а на деле являлись предупреждением.
Сяо Яньцзы прислонилась к кушетке, даже не приподняв век.
— Знаю. Передай своему хозяину, пусть как следует ухаживает за дорогой гостьей, а я тут с голоду не помру.
Сяо Луцзы обломал зубы и с кислым видом удалился.
Едва он переступил порог, как Цай Ся с пустым лукозэм в руках собралась убирать осколки во дворе.
Сяо Яньцзы бросила на нее взгляд, и Цай Ся с полуслова всё уразумела, кивнув.
В этот самый момент снаружи вошла Нянька Гуй в сопровождении двух молоденьких служанок.
— Фуцзинь, — с фальшивой улыбкой поприветствовала она.
— Старая Будда беспокоится, прислала старую рабу взглянуть, действительно ли вы заперлись в затворе и отбываете наказание.
Ее взгляд окинул комнату и в конце концов замер на груде осколков, брови сошлись на переносице:
— Что за беспорядок, почему до сих пор не убрано, неужто слуги во Дворце Цзинъян стали такими ленивыми?
Цай Ся поспешно опустилась на колени:
— Это вина служанки, я сию же минуту все приберу.
Она подняла черепок покрупнее, но рука ее нарочно соскользнула.
— Ой! — вскрикнула она от боли, когда острый край осколка полоснул ее по ладони, мгновенно выкинув капли крови наружу.
— Как же ты неосторожна! — Мин Юэ бросилась к ней, вытаскивая платок, чтобы прижать рану.
Нянька Гуй холодно наблюдала со стороны, не меняясь в лице.
Цай Ся, потихоньку втягивая воздух от жжения, свободной рукой принялась почесывать кожу вокруг пореза.
— Чего это ты? — спросила Мин Юэ.
— Не знаю… Сестрица Мин Юэ, у меня рука так сильно зачесалась.
Цай Ся нахмурилась: — Будто кто-то укусил, и жжет, и чешется одновременно.
Мин Юэ убрала платок и ахнула: вокруг пореза стремительно расцветало пятно мелкой красной сыпи.
— Как такое возможно? — Мин Юэ растерялась.
Нянька Гуй наконец почуяв неладное, шагнула вперед: — В чем дело?
— Нянька Гуй, взгляните, — Мин Юэ указала на руку Цай Ся. — Цай Ся порезалась об этот черепок, и вокруг раны сразу высыпала сыпь, говорит — невыносимо чешется.
Словно подтверждая ее слова, Цай Ся скривилась в гримасе боли, а другой рукой принялась яростно скрести плечо.
Движения ее были резкими, и остальные черепки в лукошке звякнули.
Мин Юэ, будто заметив что-то, наклонилась к лукошку, вытащила один осколок из общей кучи и поднесла ближе к свету, разглядывая.
— Нянька Гуй, посмотрите-ка! — испуганно выдохнула Мин Юэ. — На этом черепке… кажется, есть порошок!
Нянька Гуй приблизилась и действительно различила по краю сине-белого осколка почти незаметные крупицы белой пыли.
Она подняла и тот осколок, о который порезалась Цай Ся, — на нем обнаружилось то же самое.
— Что это за дрянь? — лицо Нянька Гуй помрачнело.
— Служанка не знает! — чуть не плакала Мин Юэ. — Стоило Цай Ся задеть его, как всё обернулось так, эта штука явно с подвохом!
В этот момент из внутренних покоев вышла Сяо Яньцзы, которая все время находилась там.
Заметив суматоху, она изобразила «впору пришедшееся» удивление:
— Чего вы шумите?
Она сделала несколько шагов и сразу увидела распухшую, покрасневшую ладонь Цай Ся.
— Что стряслось?
— Фуцзинь! — Мин Юэ бросилась к ней, будто обретя опору, скороговоркой пересказала случившееся и протянула испачканный порошком осколок.
Глянув на белые крупицы, Сяо Яньцзы побледнела как полотно.
Она отшатнулась назад, инстинктивно прикрыв руками живот.
— Вот оно как… Вот оно как!
Словно потрясенная до глубины души, она дрожала всем телом:
— Она и не думала падать, она норовила подбросить эту гадость мне!
— Она хотела навредить не мне, она метила в моего ребенка!
Пронзительный голос Сяо Яньцзы, полный запредельного ужаса и гнева, раскатился по всему Дворцу Цзинъян.
Нянька Гуй стояла на месте, переводя взгляд с мертвенно-бледного лица Сяо Яньцзы на всё сильнее опухающую руку Цай Ся; ее собственное лицо сделалось темнее тучи.
Это происшествие уже выходило за рамки того, что она могла контролировать.
Во Дворце Цынин атмосфера стояла тяжелая, давящая на грудь.
Старая Будда сидела во главе залы, лицо ее было чернее тучи, она перебирала четки, но пальцы двигались много быстрее обычного.
Нянька Гуй стояла на коленях перед ней, во всех подробностях докладывая о случившемся во Дворец Цзинъян и предъявляя тот самый осколок с подозрительным порошком.
— Старая Будда, дело обстоит именно так, — потупилась Нянька Гуй.
— Лекарь Ху уже осмотрел девчонку Цай Ся и подтвердил: сыпь на ее руке вызвана внешним воздействием, порошок обладает слабым ядом, вызывающим зуд и покраснение кожи, хотя серьезной угрозы нет.
— Подумаешь, нет угрозы! — Старая Будда с грохотом опустила четки на стол. — С каких это пор мои покои превратились в место, где каждый может безнаказанно пускать в ход подобные грязные фокусы?
Бросив взгляд на роковой черепок, она испытала сильнейшее отвращение.
— Поди скажи Пятому агэ и… Чжи Хуа, пусть оба явятся ко мне!
Вскоре Юнци ввел вошедшую следом Чжи Хуа в простых белых одеждах и с по-прежнему бледным лицом.
Едва переступив порог, Чжи Хуа опустилась на колени:
— Чжи Хуа приветствует Старую Будду. Слышала, во Дворце Цзинъян случилось происшествие, цела ли фуцзинь?
Глаза ее слегка покраснели, всем видом она излучала тревогу и заботу.
— Встань пока, — в голосе Старой Будды невозможно было уловить ни гнева, ни милости.
Дождавшись, пока та твердо встанет на ноги, она указала на осколки на столе: — Чжи Хуа, взгляни-ка, узнаешь?
Чжи Хуа проследила за ее пальцем, и на ее лице проступило идеальное выражение растерянности и невинности.
— Отвечаю Старой Будде, это же осколки той вазы, что разбилась вчера. Только… откуда на них порошок?
— Я тоже хотела бы узнать, откуда взялся этот порошок.
Старая Будда пристально всматривалась в нее, не упуская ни единого движения лицевых мышц.
— Сяо Яньцзы говорит, что ты заранее приготовила его и собиралась брызнуть на нее во время подношения чая, дабы спровоцировать выкидыш.
При этих словах тело Чжи Хуа сильно качнуло, словно под тяжестью невыносимой клеветы.
— Старая Будда! — она рухнула на колени, и слезы мгновенно хлынули из глаз ручьем.
— Свидетельствую небом и землей! Как могла Чжи Хуа затаить в сердце столь злодейский умысел!
Она заливалась горькими слезами, сотрясаясь плечами.
— Во чреве фуцзинь растет старший внук Императора, Чжи Хуа готова жизнь отдать на его защиту! Разве могла я навредить ему!
— Должно быть, фуцзинь меня не поняла, должно быть, у нее слишком глубокое предубеждение против меня!
Стоявший рядом Юнци, глядя на то, как Чжи Хуа плачет чуть ли не до потери сознания, испытывал острую боль в сердце.
— Старая Будда! — не выдержал он.
— Здесь явно какое-то недоразумение. Девица Чжи Хуа мягка и добровластна, она ни за что не совершила бы подобного!
— К тому же, вчера она все время находилась с нами, когда ей было подступаться к этим вещам?
— И как она могла заранее предвидеть, что ваза разобьется, да еще заблаговременно отравить ее?
Слова Юнци прозвучали четко и последовательно, мгновенно отрезвив Старую Будду.
И впрямь, во всей этой истории на каждом шагу сквозила странность.
Чжи Хуа — чужеродная девица, без власти и связей во дворецких стенах, откуда ей добыть такую отраву?
И как она могла наверняка знать, что обязательно упадет, причем именно на ту самую гручу осколков?
А если взглянуть на Сяо Яньцзы…
Стоило той оказаться под домашним арестом, как тут же поднялась такая буча.
Уж слишком вовремя всё произошло.
Старая Будда перевела взгляд на заливающуюся слезами Чжи Хуа, а затем вспомнила буйный нрав Сяо Яньцзы, и весы в ее душе окончательно склонились в другую сторону.
— Довольно! — рявкнула Старая Будда.
— Совсем распоясались! Сначала распускала руки и калечила людей, а теперь научилась подставлять и клеветать!
— И впрямь недооценивала я ее! Все ее мелкие хитрости идут лишь на всякую грязную дрянь!
Юнци поспешно шагнул вперед, поднимая Чжи Хуа: — Старая Будда, не гневайтесь так. Девица Чжи Хуа еще слаба здоровьем, ей не вынести столь тяжкой обиды.
Глядя на бледное лицо Чжи Хуа, Старая Будда почувствовала, как пламя ее гнева разгорелось с новой силой.
http://bllate.org/book/25160/2993734
Готово:
