Поместье Цюй по-прежнему пребывало в гнетущем напряжении. В конце концов, слухи о том, что в доме свирепствовала оспа, висели над головами всех присутствующих, словно острый клинок, и любой, кто чувствовал малейшее недомогание, тут же начинал дрожать от страха.
Глубокой ночью в одной из дверей двора внезапно приоткрылась узкая щель. Крошечная черная тень, согнувшись, прошмыгнула наружу и, мелкими шажками торопливо направилась прочь, а затем тихо постучала в дверь внешнего двора.
Чжу Цзюньюнь, пребывавший в состоянии медитации, был вынужден прерваться. Лунный свет проецировал фигуру Цюй Цунгу на бумагу дверей и окон. Вздохнув, он поднялся, чтобы отпереть.
Цюй Цунгу поспешно протиснулся в комнату и с облегчением выдохнул:
— Ох, хорошо, что меня не заметили.
В его голосе сквозила детская непосредственность.
Чжу Цзюньюнь посмотрел на него:
— Который час? Почему ты еще не спишь?
Цюй Цунгу ответил невпопад:
— Мне так скучно.
— Ты чем занимаешься?
Чжу Цзюньюнь честно признался:
— Медитирую.
Цюй Цунгу оживился:
— Научи меня.
Чжу Цзюньюнь немного помолчал, сдерживаясь, но все же коснулся его лица — кожа на ощупь была прохладной и нежной:
— Этому нельзя научить просто так. Если хочешь, чтобы я тебя учил, ты должен стать моим учеником.
Цюй Цунгу, не задумываясь, тут же выпалил:
— Учитель!
Сказав это, он сам же рассмеялся, втянул голову в плечи, и мягкие пушистые волосы, щекочущие воротник, делали его вид совсем беззащитным.
Чжу Цзюньюнь посмотрел на него и произнес:
— Такое не стоит говорить просто так.
Цюй Цунгу спросил:
— Почему?
Чжу Цзюньюнь ответил:
— Потому что путь культивации полон страданий, тебе не стоит вступать на него.
Маленький наследник, выросший в столь знатной семье, был чист, словно белый лист. Даже сердце Чжу Цзюньюня, холодное, как железо, не позволило бы ему впустить ребенка в мир культивации, обрекая на подобные муки. Тем более, что его собственная цель заключалась в том, чтобы оберегать Цюй Цунгу и обеспечить ему мирную жизнь.
Цюй Цунгу был послушным и прекрасно воспитанным мальчиком, поэтому больше не стал задавать лишних вопросов, а перевел тему, расспрашивая, где Чжу Цзюньюнь пропадал последние два дня.
Он спрашивал, Чжу Цзюньюнь отвечал, не пытаясь отделаться дежурными фразами. Двое, словно старые добрые друзья, долго беседовали при свете свечи.
Цюй Цунгу достал свои игрушки, желая поделиться ими, но Чжу Цзюньюнь, подумав, спросил:
— Умеешь играть в го?
Цюй Цунгу сначала кивнул, но тут же смутился:
— Моя сестра говорит, что я плохо играю, и не любит со мной садиться.
Чжу Цзюньюнь улыбнулся:
— Вот и отлично, я тоже не мастер, давай поучимся друг у друга.
Шахматная доска была куплена вчера, дерево еще казалось совсем свежим, а камни звонко ударялись о поверхность.
Они начали с жеребьевки. Цюй Цунгу достались белые, Чжу Цзюньюню — черные.
— Не стоило ходить сюда, — заметил Чжу Цзюньюнь. — Подумай еще.
Рука Цюй Цунгу замерла в воздухе, он убрал её и состроил страдальческую гримасу. Чжу Цзюньюнь указал пальцем на нужную клетку, предлагая поставить камень туда.
Цюй Цунгу подпер щеку рукой:
— Не хочу больше играть.
Чжу Цзюньюнь помедлил.
Цюй Цунгу добавил:
— Ты слишком сильный, я не могу тебя обыграть, но и не хочу, чтобы ты мне поддавался.
Чжу Цзюньюнь еще раз спросил:
— Больше не хочешь?
— Не хочу, — ответил Цюй Цунгу.
Чжу Цзюньюнь принялся собирать камни. Цюй Цунгу наблюдал за его лицом, но молчал. Через некоторое время он все же не выдержал:
— Ты сердишься?
— Нет, — улыбнулся Чжу Цзюньюнь. — Просто я не очень умею общаться с такими детьми, как ты.
Го часто позволяла увидеть истинный нрав человека. Он хотел передать Цюй Цунгу некие знания, но ребенку игра пришлась не по душе. Даже несмотря на то, что он прожил вторую жизнь, опыта общения с детьми у него не было — он явно поторопился.
— Я не то чтобы не люблю, просто не очень умею, — оправдывался Цюй Цунгу.
Чжу Цзюньюнь лишь улыбнулся ему, ничего не ответив.
Цюй Цунгу продолжил:
— Моя сестра, когда играет со мной, вечно ругает, жульничает и постоянно хочет переходить ход. Я терпеть не могу с ней играть.
Разговор потек своим чередом, мальчик разговорился и начал болтать без умолку. Чжу Цзюньюнь слушал, почти не вмешиваясь, лишь изредка вставляя слова, но делал это с искренним вниманием.
Ночь была глубокой, время, отведенное Цюй Цунгу для сна, давно истекло. Он зевнул, и, внезапно вспомнив о чем-то, тут же прикусил язык.
Чжу Цзюньюнь, тем не менее, был непреклонен:
— Слишком поздно, тебе пора идти спать.
Цюй Цунгу замялся:
— Мне не так уж и хочется спать.
— Приходи завтра, — сказал Чжу Цзюньюнь тоном, не терпящим возражений.
Он никогда особо ничего не требовал от Цюй Цунгу, лишь сопровождал маленького наследника в играх, и этот впервые проявленный авторитетный тон подействовал безотказно.
Цюй Цунгу развалился на столе, покачал головой и пробормотал:
— Тогда я приду к тебе завтра, хорошо?
Чжу Цзюньюнь улыбнулся:
— Хорошо.
Цюй Цунгу поднялся, по-взрослому отряхнул полы халата и с соблюдением всех приличий попрощался. Чжу Цзюньюнь внезапно коснулся его макушки:
— В следующий раз, если сядешь играть, ни в коем случае не бросай партию на полпути.
Цюй Цунгу озадаченно посмотрел на него.
— Это дурной знак, — добавил он.
Цюй Цунгу кивнул, хотя было ясно, что он совершенно не понял смысла слов. Что мог понять ребенок?
Цюй Цунгу ушел, и только тогда для Чжу Цзюньюня начался настоящий день. Ему предстояло начать путь с самого начала — со Стадии Концентрации Ци: прочистить меридианы, накопить энергию, совершить прорыв. К счастью, он уже прошел этот путь, каждый узел на этой дороге был ему хорошо известен, и теперь оставалось лишь приложить упорство, избавив себя от необходимости постигать все с нуля.
Он почти забыл, каково это — когда в теле нет ни капли ци: тяжелое тело, притупленные чувства, постоянный дискомфорт. Прошло уже много дней, но он никак не мог привыкнуть.
В прошлой жизни Чжу Цзюньюнь вошел в секту в двадцать один год — по меркам учеников это было крайне поздно. К тому же ему достался учитель с короткой судьбой, который скончался, не проучив его и года. Затем последовали долгие месяцы ожидания распределения, отсутствие поддержки и постоянные придирки окружающих. Лишь к двадцати четырем годам он сумел прорваться через Стадию Концентрации Ци.
Чжу Цзюньюнь обладал десятикратной буддийской предрасположенностью, поэтому после вступления на путь все пошло гораздо легче. На достижение Тройного Золотого Тела ушло менее шестидесяти лет. Когда он его достиг, Настоятель-Патриарх, культивировавший уже триста лет, был с ним на одном уровне силы.
К тому времени он уже десять лет был связан с Чэнь Цином.
Выше Тройного Золотого Тела Чжу Цзюньюнь вплотную подошел к стадии Великого Совершенства. Стоило ему преодолеть бедствие семи небесных молний, как он мог бы занять место среди небожителей. От Настоятеля-Патриарха до последнего послушника, подметающего пол — никто не сомневался, что Чжу Цзюньюнь добьется успеха.
Неизвестно, с какого момента, но именно Чжу Цзюньюнь стал единственной надеждой для всех практиков-буддистов.
Однако Чжу Цзюньюнь потерпел поражение. Самое полное и сокрушительное, утратив доброе имя.
Настоятель-Патриарх скончался. Чжу Цзюньюнь охранял его семь дней и ночей, но когда вышел из святилища, небо внезапно переменилось. На него одна за другой посыпались нелепые обвинения: убийство наставника, разврат, корыстные помыслы, кража всех накопленных знаний Настоятеля-Патриарха.
Все это случилось необъяснимо, без единого предзнаменования.
Когда Чэнь Цин ударил в барабаны у подножия горы и привел Чжун У и остальных, он внезапно все понял. Во всей этой долгой борьбе двух сил Чэнь Цин просто сделал свой окончательный выбор.
После стольких лет постоянных раздоров Чжу Цзюньюнь понимал, к чему все идет. Он предвидел, что Чэнь Цин склонится в сторону выгоды, но не ожидал, что, преследуя её, он заодно столкнет его в пропасть.
Что ж, прекрасно.
Люди всегда думают, что Будда любит всех существ, принимает всё живое на земле, даже самое грязное и низкое.
Чушь собачья.
С чего бы Будде это делать? Кто вы такие?
Чжу Цзюньюнь понимал это. Если Будда позволил ему прожить еще одну жизнь под предлогом возвращения долга, то на самом деле он хотел, чтобы тот рассчитался с долгами, отомстил за все обиды, закончил с этим и не позволил накопленным демонам сердца помешать его будущей культивации.
Разве у Будды не может быть своего характера? Он десять жизней взращивал ученика, чтобы тот провалился в последней? Неужели он действительно должен был позволить ему прожить жизнь в достатке и спокойствии?
Другое определение великого милосердия — это равнодушие, которое, если разделить его на каждого человека, становится лишь холодным, тусклым светом.
Никто бы не поверил, что в сердце Чжу Цзюньюня нет ненависти, даже он сам себе не верил.
Изначально ярость бурлила внутри, едва подавляемая, но стоило ему увидеть Цюй Цунгу, как это раздражение необъяснимым образом утихло, став почти постыдным.
Он начал самоанализ: сам-то он тоже не был святым, возможно, этот финал он заслужил.
В конечном счете, только этот маленький наследник был по-настоящему невиновен, а его открытость была искренней.
Во время медитации он медленно приводил в порядок мысли о прошлой и настоящей жизни. Лица всплывали одно за другим, но даже при воспоминаниях о них его сердце оставалось спокойным. Многолетняя практика сделала его неуязвимым. Слабый поток истинной ци прошел через даньтянь и тут же исчез.
Огонек был зажжен.
Остальное можно было не спеша наверстать.
http://bllate.org/book/27804/3372797
Готово:
