Готовый перевод Heartslayer: Again in Tiannan / Убийца сердец: Снова Небесный Юг: Глава 6

Тебе лучше оставаться дома и поберечь здоровье. Моё сердце просто не выдержит, если ты снова упасть в обморок прямо на красной дорожке, — продолжала наставлять сестра Ли. Хотя она и числилась менеджером, вела себя скорее как старшая сестра: всегда всё организовывала безупречно, вплоть до мельчайших деталей, так что и придраться было не к чему.

Чу Хэн кивнул, отгоняя ненужные мысли, и, придвинувшись ближе, размял ей плечи:

— Не переживай, всё в порядке. И вообще, что это за дела такие?

Под удивлённым, недоверчивым взглядом сестры Ли, словно смотревшей на умалишённого, Чу Хэн постепенно восстановил картину происходящего.

После того как он получил звание киноактёра года и покинул церемонию, заголовки о его внезапном обмороке вырвались в топ горячих тем. Но, в отличие от воспоминаний самого Чу Хэна, здесь этот обморок оказался лишь ложной тревогой: проведя три дня в больнице, он вернулся домой восстанавливаться.

То же, через что прошёл настоящий Чу Хэн, было самой настоящей смертью.

Сомнений не оставалось — это иллюзия.

На журнальном столике пестрело разнообразие подарков. Как пояснила сестра Ли, часть из них прислали коллеги по шоу-бизнесу, а остальные — особые тонизирующие средства от родителей Чу Хэна. При последних словах Чу Хэн на несколько секунд замер, а в груди странно и тревожно ёкнуло.

Вскоре после ухода сестры Ли в опустевшем, лишённом всякого живого тепла особняке появились двое гостей — родители Чу Хэна, именитые режиссёр и сценаристка мира кино.

— Режиссёр Чу, сценаристка Сун, — Чу Хэн достал из обувного шкафа заранее заготовленные тапочки и протянул им.

— Ой, сокровище моё, дай-ка я на тебя посмотрю! — услышав это обращение, сценаристка Сун на миг опешила, а затем торопливо опустила термос и бросилась обнимать Чу Хэна. — Похудел-то как.

Спина Чу Хэна мгновенно одеревенела, по коже побежали мурашки. Он слегка согнулся, механически принимая это объятие:

— Наверное, тебе показалось.

После короткого обмена теплом сценаристка Сун взяла Чу Хэна под руку и повела к дивану.

Позади них всемирно известный режиссёр Чу молча поднял оставленный на полу термос, доверху наполненный наваристым бульоном, долго хлопотал на кухне и наконец вынес оттуда пиалу с кукурузным супом со свиными ребрышками, поставив её на столик перед Чу Хэном.

— Сынок, пей давай пока не остыло. Свеженький, вкуснейший супчик, очень полезен для здоровья, — улыбаясь, режиссёр Чу устроился рядом.

Зажатый между ними двумя, Чу Хэн чувствовал себя крайне неуютно.

Это иллюзия, созданная Монголом-Иллюзией.

Глядя на поднимающийся от супа пар, холодно напомнил себе Чу Хэн.

Звучавшие ухающие голоса были бесконечно мягкими — в тысячу и миллион раз нежнее, чем у родителей в фильмах, где ему доводилось сниматься, — и они заглушали любые другие, отчаянные призывы.

Режиссёр Чу рассказывал сыну, какие новинки в киноиндустрии вышли на экраны за последние дни, какие приёмы повествования и визуального языка в них применялись. Он похлопал Чу Хэна по колену и мягко заметил, что награды — вовсе не главное в жизни, куда важнее искренне проживать те чувства, которые требуются по роли. Сценаристка Сун тем временем поднесла пиалу к самым ладоням Чу Хэна. В её глазах силела улыбка; она шутливо попрекала старого Чу за его профессиональную болезнь, хотя сама была не меньшим трудоголиком, и пообещала отдать Чу Хэну несколько новых сценариев в качестве подарка на двадцать седьмой день рождения.

Ах да, ему ведь скоро исполнится двадцать семь, подумалось Чу Хэну. Раньше, оказывается, в течение всех двадцати шести лет ему вовсе не нужны были подарки, зато для этого донельзя заурядного двадцать седьмого года было заготовлено столько роскошных, недосягаемых прежде даров.

Уголки его губ тронула усмешка: ну конечно же, это иллюзия Монгола-Иллюзии.

В ту же секунду тепло круглой пиалы стало почти обжигающим. Суп был горячим, но Чу Хэн сжал её изо всех сил, не отпурая рук, и в упор уставился на плавающие на поверхности масляные круги, словно ведя бесконечную борьбу с тем, прежним собой.

Одно его «я» страстно жаждало родительской любви, до боли цепляясь за неё, словно жалкая выброшенная вещь, а другое — холодно наблюдало со стороны, презрительно ухмыляясь и насквозь видя фальшивку перед глазами.

— Ты уж постарайся не перенапрягаться. Не хочешь — не берись за роли, не дают премий — и не надо, незачем гнать себя на износ. Актёрская игра — это страсть, а не обязанность выполнить план.

Материнские интонации проступали в словах сценаристки Сун безо всякой утайки. Опустив голову, Чу Хэн доигрывал свою финальную роль в этой современной постановке:

— Знаю, я всё знаю. Не ради кого-то и не ради чьего-то одобрения. Мне просто нравится, мне действительно это нравится.

— Тогда, может, останешься? Побудешь с папой и мамой — навсегда, вместе? — снова спросила Сун.

— Оставайся, и папа с мамой будут только твоими, — поддакнул режиссёр Чу, и с его губ слетела странная фраза.

Чу Хэн изогнул брови, сдержанно улыбнулся, продолжая держать пиалу в руках, и чеканно произнёс:

— С чего это вдруг?

— Разве мы не всегда были вместе?

— Разве ты… не наблюдал за мной неотрывно всё это время?

Едва слова затихли, Чу Хэн стёр с лица улыбку и резким, решительным движением швырнул пиалу на пол.

Керамика с треском разлетелась на осколки, рассыпавшись по полу праздничным фейерверком. С таким трудом добытые подарки медленно растаяли в воздухе, а родители на диване обратились в полоску дыма и бесследно растворились.

Вспыхнул алый блеск клинка, рассеялся старый сон.

Дуань Э взмыл ввысь и нанёс удар, прорубив в пелене иллюзии глубокую трещину.

В затянутом туманом дремучем лесу, прямо под раскидистым древом-людоедом, Чу Хэн открыл глаза и закономерно увидел тревожного Дуань Э и застывшего с озадаченным выражением лица Янь Кунцина.

Всё ещё прислоняясь спиной к стволу дерева, Чу Хэн протянул правую руку к Янь Кунцину, выразительно приподняв бровь.

Янь Кунцин бесстрастно протянул ладонь в ответ.

Опираясь на поданную руку, Чу Хэн поднялся, стряхнул с одежды пыль и отряхнул рукава:

— Спасибо.

— Ну и дела, ты ведь слышал, как мы тебя звали? — нетерпеливо выпалил Дуань Э.

Чу Хэн кивнул:

— Иначе бы я никогда не выбрался из этой иллюзии.

— Именно так, — Янь Кунцин указал на крону дерева-людоеда. — Иначе сейчас ты был бы уже там.

Проследив за его пальцем, Чу Хэн встретился взглядом с гигантским растением, выдавил из себя подобие улыбки и резко отвернулся.

Всё в главном зале произошло слишком внезапно. Чу Хэна насильно затащило в иллюзию, а затем, по неизвестной причине, свирепость Монгола-Иллюзии выплеснулась наружу, затянув в одну и ту же кошмарную реальность всех вокруг — каждый переживал собственный сон или кошмар.

Будучи мечом, Дуань Э не страшился подобного, а у Янь Кунцина отсутствовали воспоминания, так что иллюзия его, судя по всему, не затронула. Воссоединившись, они поспешили на поиски остальных.

Чу Хэн слегка кашлянул:

— Эм-м, а где наш почтенный братец Инъюань?

На лице Янь Кунцина промелькнуло брезгливое выражение. Дуань Э, направив острие к северу, сотворил клинком круг и выдал запинаясь, с огромным трудом:

— Вот… сюда…

Через образовавшийся просвет Чу Хэн мельком заглянул в сон Чая Инъюаня — надо признать, весьма оригинальный, несравненный и единственный в своем роде.

Фоном для происходящего служила до боли знакомая Чу Хэну Пещера Суккубов — злачное местечко в самом буквальном смысле этого слова.

Внутри иллюзии Чай Инъюань довёл девушку в синих одеждах до комнаты, развернулся и вышел. Спустя мгновение, сделав пару поворотов, он оставил записку у дверей женской спальни барышни в красном, после чего изменил внешность и комплекцию, двинулся дальше и, встретив девушку в жёлтом, извлёк из рукава кроличтий фонарик, после чего решительно шагнул за очередную дверь.

Чу Хэн во все глаза таращился на происходящее, не в силах скрыть изумление. Его рот слегка приоткрылся, он то переводил взгляд на Янь Кунцина, то на Дуань Э, пока наконец снова не уставился на самого Чая Инъюаня, облачённого в женское платье, с лазурной юбкой на теле и серебряной шпилькой в волосах.

Мягко покачивая бёдрами и демонстрируя соблазнительные изгибы фигуры, Чай Инъюань в прикрытой вуалью маске добрался до переулка в нескольких ли оттуда, постучал в дверь и проговорил донельзя жеманным голосом:

— Сегодня в полночь, у задней горы Пещеры Суккубов. Смотри не забудь.

Иллюзия отражала в основном самые глубокие тайные желания или страхи самого человека.

Взять хотя бы Чу Хэна: даже вопреки нежеланию ворошить прошлое, увиденная им в иллюзии современная жизнь была чистой правдой. Недоступные ему родительские любовь и похвала преследовали его по пятам, словно назойливые призраки.

Этого он не мог отрицать.

Но судя по откупоренному уголку чужого сна, догадаться, о чём именно думает Чай Инъюань, было практически невозможно — открывшаяся картина выглядела совершенно безумно.

Прищурившись, Чу Хэн наблюдал, как Чай Инъюань распрощался с первым, ошеломлённым до глубины души мужчиной и привычным шагом миновал три переулка.

Цвет его платья постепенно полинял, а затем сверху донизу окрасился в ярко-алый. Лицо Чая Инъюаня приняло облик той самой девицы в красном, после чего он, будто бы случайно — а на деле вполне умышленно — уронил на углу переулка платок с вышитыми красными лотосами и умчался прежде, чем спутник успел обернуться.

Наконец, превратившись в девушку в жёлтом и держа в руках бумажный фонарь, он неторопливо вышел из переулка прямо к аптеке у перекрёстка, протянул фонарь занимавшемуся сбором трав юноше и с застенчивым видом произнёс:

— Сегодня праздник фонарей, я бы так хотела прогуляться с тобой.

Не дожидаясь ответа, Чай Инъюань семенящей походкой скрылся, страшно боясь, что тот бросится в погоню.

В реальности трое наблюдавших за ним спутников переглянулись, хмуря брови.

— Эй, и что он вытворяет? — Чу Хэн, оставшись без опоры, привалился к Янь Кунцину, словно вовсе лишённый костей. В росте они разнились примерно на полголовы, и без спинки дивана такая позиция была ещё сносной, вот только кое-какие твёрдые детали упирались слишком ощутимо, отчего в голове у него слегка помутилось.

Янь Кунцин скосил глаза, придерживая Чу Хэна за затылок, и выпрямил его:

— В отличие от тебя, он, похоже, даже не понял, что находится в ловушке. Прежний способ здесь не поможет.

Чу Хэн нахмурился, высоко приподняв уголки глаз и выражая крайнее недовольство.

Янь Кунцин проигнорировал этот выразительный взгляд и, не отрывая глаз, уставился на происходящее внутри иллюзии:

— Время не ждёт, нужно искать другой способ.

— Ты же целыми днями из книг не вылезаешь, неужели там ничего не сказано о том, как это взломать? — поинтересовался Чу Хэн.

— Кое-какой способ есть, — подумав секунду, ответил Янь Кунцин и подал знак Дуань Э.

Тот немедленно сменил форму: клинок рассыпался на тысячу иллюзорных копий, окружив оставшихся плотным кольцом.

— Вы входите, я сторожу снаружи.

Блестящие лезвия почти смыкались в сплошной зеркальный круг, отражая фигуры Чу Хэна и Янь Кунцина.

Странно.

Кажется, никто ничего толком не объяснил, а действовать уже начали?

Не успел Чу Хэн озвучить свой вопрос, как Дуань Э тут же пояснил:

— Войти душой, вытянуть назад.

Чтобы проникнуть в чужой сон с помощью души, заклинателю требовалось собрать всю свою Духовную силу в единую точку. Душа и тело должны были слиться воедино, породив резонанс, — лишь тогда духовное тело могло отделиться от физической оболочки и благополучно проскользнуть в иллюзию.

Звучало вроде бы не слишком сложно, и Чу Хэн всё понял, одновременно вспомнив, что у него-то никакой Духовной силы отродясь не было.

Сидя затворником во Дворце Кровавой Луны, он не пользовался Духовной силой и потому не особенно переживал по этому поводу. В конце концов, он был простым человеком из другого мира, и вся эта магия и духовные техники в принципе не имели к нему никакого отношения. Если бы не статус Повелителя Демонов и груз ответственности за четыре города Клана Демонов на его плечах, он бы давным-давно занял позицию моя хата с краю.

http://bllate.org/book/29090/3537487