Целый месяц император не заикался об этом деле.
И надо же было ему заговорить именно сейчас, спустя столько времени. Те, кто понимал истинный смысл, всё осознавали.
А кто не понимал — тех можно было лишь назвать дураками.
Вся Семья Лю, приняв императорский указ, не испытывала ни капли радости. Этот указ императора походил вовсе не на благословение, а скорее на смертный приговор.
Разве принято посылать столь торжественный указ в тот момент, когда девушка при смерти?
По-хорошему, следовало бы дождаться выздоровления.
А сейчас… похоже, никто и не ждёт, что она поправится.
— Указ оглашен, теперь ничего не поделаешь.
Старый канцлер Лю с тяжелым вздохом подумал о полученном указе, а затем перевел взгляд на толпу лекарей из Императорской академии медицины, ожидавших неподалеку, у покоев внучки. Он снова тихо вздохнул и произнес:
— Больше говорить не о чем, остается лишь надеяться, что состояние Нин-эр улучшится.
— Будем молить об этом, — отозвалась Старая госпожа Лю, тоже вздохнув.
За последние дни она не раз навещала маленькую Нин-эр. Сердце разрывалось от жалости: как же та, что всегда была такой здоровой и бойкой, превратилась в немощную, прикованную к постели больную? Если бы знать заранее, она сама отправилась бы в Монастырь Аньчан, не позволила бы Нин-эр бегать по горам, та бы не попала под дождь и не перенесла бы этих страданий.
Лю Бочэн, поспешно спрятав указ, подошел к ним и, услышав эти слова, поспешил успокоить родных:
— Давайте дождемся, что скажут лекари. Отец, матушка, не стоит так волноваться. Если вы оба падете духом, то Старая госпожа, третий брат и третья сестра, боюсь, занервничают еще сильнее.
Закончив, он попросил Старого канцлера Лю пройти в кабинет для обсуждения важных дел.
Несколько дней назад И-эр привез больную Лю Цзюнин из Монастырь Аньчан, сказав лишь, что та проболела там уже несколько дней, больше — ни слова. Жань-эр, вернувшись, упоминала, что хотела забрать сестру, но Монастырь Аньчан закрыл врата для посетителей, а потом она получила письмо от старшего брата и была вынуждена отступить.
А теперь в указе говорится, что император в монастыре с первого взгляда влюбился в маленькую Лю Цзюнин.
Если посчитать дни...
В то время император как раз отсутствовал во дворце.
Своего ребенка он знал хорошо: И-эр после возвращения ни слова не обронил об императоре. А ведь последние годы И-эр пользовался особым доверием и всегда находился подле государя. Боюсь, что в Монастырь Аньчан…
Лю Бочэн опустил глаза и задумался. Обсуждать это со Старым канцлером Лю он не стал, переключившись на другие государственные дела.
Если даже он смог догадаться, то отец наверняка знал всё с самого начала, а значит, и говорить было не о чем.
Хотя в доме появилась будущая императрица, учитывая нрав Император и нынешнее состояние Лю Цзюнин, это, скорее всего, лишь политический маневр императора. Но даже так, это означало, что император всерьез намерен сделать ставку на Семью Лю. По крайней мере, сейчас всё выглядело именно так.
Перестановки сил при дворе мало заботили Лю Цзюнин, боровшуюся за жизнь на кровати.
Лекари быстро закончили осмотр. Видимо, из-за того, что на Лю Цзюнин теперь лежала печать будущей императрицы, их ответы были еще более расплывчатыми, чем прежде: они твердили лишь о необходимости продолжения лечения, а вот будет ли оно успешным — об этом ни слова.
Впрочем, в отличие от прежних отваров, на этот раз Императорская академия медицины решила добавить лечебные ванны и иглоукалывание. К счастью, среди персонала уже давно было немало женщин-лекарей, готовившихся для нужд императорского гарема. Все они были искусными врачами, поэтому их оставили в Поместье Лю, чтобы они могли присматривать за тяжелобольной Лю Цзюнин.
Несмотря на все ванны и иглы, Лю Цзюнин оставалась в том же состоянии, пребывая в полубреду. По правде говоря, она держалась на этом свете лишь благодаря силе воли.
Она просто не хотела умирать.
Движимая неистовой жаждой жизни, однажды в полдень она резко открыла глаза, ухватилась за рукав лекаря, проводившего осмотр, и из последних сил выговорила:
— Я хочу… конфету!
Слишком горько, правда, слишком горько. Горько до такой степени, что она чувствовала себя чашкой ходячего лекарства.
— Ох, дитя мое, поправляйся скорее, поправишься — и съешь свою конфету, — Се Даньсюэ, изрядно осунувшаяся, услышав голос дочери, тут же поспешила от края постели к ней. Она нежно сжала слабую руку девочки и, словно успокаивая маленького ребенка, продолжила: — Может, выпьешь сладкой каши? Конфет пока нельзя, мать приготовит тебе каши, попробуешь, а?
Она знала, как ребенку горько. Да и как может быть иначе? Сердце матери чувствует боль дитя, и ее собственное сердце разрывалось от этой горечи.
Лю Цзюнин увидела, что мать стала еще слабее, чем в прошлый раз, когда она приходила в сознание, и послушно произнесла:
— Тогда, мама, приготовь мне конфет, я скоро поправлюсь.
Может, оттого, что навязчивая мысль о конфете отступила, сонливость снова навалилась на нее. Она не хотела засыпать: так трудно было открыть глаза и заговорить, а если она снова провалится в сон — кто знает, сможет ли очнуться? Тем более что сказанные ею слова звучали словно предсмертное завещание.
Подумав об этом, Лю Цзюнин изо всех сил попыталась сохранить ясность ума и добавила:
— Помнится, на днях в саду должны зацвести персики. Завтра принеси мне несколько веточек в комнату, и не забудь велеть служанкам собрать лепестки — сделаем персиковое печенье…
Она бормотала и бормотала, перечисляя всё подряд. И чем больше она говорила, тем печальнее становилась атмосфера, даже мать, казалось, была на грани слез.
Ей пришлось замолчать.
Взгляд Лю Цзюнин упал на четки в ее руках, которые стали ей велики. Она вспомнила старого монаха и маленького послушника, потом — медовые финики, которыми угощал ее мальчик. Потирая четки, она улыбнулась матери:
— Мама, через пару дней отправь для маленького послушника пакет медовых фиников, он ведь тогда отдал мне все свои припрятанные сладости, чтобы поддержать меня…
Не успела она договорить.
То ли нить, на которую были нанизаны четки, оказалась некачественной, то ли случилось что-то еще, но четки в ее руках порвались.
Увидев это, Се Даньсюэ побледнела. Слезы, словно рассыпавшиеся бусины, капля за каплей падали на тыльную сторону ладони Лю Цзюнин.
Сами четки были пустяком, но слезы матери так напугали Лю Цзюнин, что ее затуманенный разум мгновенно прояснился.
Она дважды кашлянула и поспешила утешить мать:
— Это всего лишь четки, матушка, не плачь. Я просила их у Государственный наставник, когда искала ответ на свой вопрос, они не имеют другого значения. Не принимай близко к сердцу, порвались — и пусть. В крайнем случае, я попрошу у Государственный наставник новые. Ой, нет, попрошу те, что он всегда носит при себе.
http://bllate.org/book/29406/3573519
Готово:
