— Жоюнь, слышал от Сяо Тао, что ты снимаешься в картине режиссера Чжао. Я с ним несколько раз встречалась, хочешь, я попрошу за тебя...
— Не нужно, работа над фильмом режиссера Чжао уже полностью завершена.
Голос Линь Жоюнь звучал ровно, без лишних эмоций, но Цинь Ели отчетливо уловила в её тоне холодную отстраненность.
Цинь Ели больше не проронила ни слова. Она достала влажную салфетку, тщательно вытерла пальцы, потерла виски, а затем легким движением сняла очки с едва заметными диоптриями.
Стоило очкам исчезнуть, как лицо Цинь Ели мгновенно преобразилось, став ярким и выразительным. Тонкие, правильные черты, красивые глаза в форме феникса с чуть приподнятыми уголками — в её облике сочетались благородная стать и ослепительная красота.
Цинь Ели молчала, а Линь Жоюнь и подавно не собиралась начинать разговор.
В воздухе незримо витали феромоны Цинь Ели — густой, насыщенный аромат древесины эндемичного тиса. Он был настолько тяжелым, что казался удушливым. Цинь Ели была Альфой высшего ранга с феноменальным самоконтролем, но столь высокая концентрация феромонов ясно указывала на то, что внутри неё бушует нешуточная буря.
Лян Цю, чутко уловив недовольство Цинь Ели, поспешила разрядить обстановку. Она достала два билета на концерт группы Белая вуаль и пододвинула их к ним:
— Жоюнь, я знаю, что ты любишь Белую вуаль. Как раз госпожа Ли, с которой мы играли в карты, подарила мне два билета. Сходите вместе с Ели.
Линь Жоюнь замерла, её брови сурово сошлись к переносице, словно она столкнулась с неразрешимой задачей.
Цинь Ели слегка улыбнулась, беря себя в руки, и её феромоны начали рассеиваться:
— Ничего страшного. Если ты занята, то не стоит.
Закончив, Цинь Ели пододвинула билеты обратно. Лян Цю поспешно пробормотала несколько слов, а затем обернулась и гневно сверкнула глазами на Линь Жоюнь. Под тяжелым, предостерегающим взглядом матери Линь Жоюнь в конце концов всё же взяла билеты.
Цинь Ели внезапно изогнула свои алые губы в улыбке, а Лян Цю довольно кивнула.
— Ели, — Лян Цю поднялась из-за стола, — я отведу Жоюнь наверх, пусть переоденется. Редко выдается шанс вместе сходить по магазинам, нужно выглядеть красиво.
Цинь Ели тихо хмыкнула и перевела взгляд на Линь Жоюнь, которая всё ещё не шевелилась. Лян Цю уже поднялась по винтовой лестнице и, оглянувшись, увидела, что дочь до сих пор стоит на месте, вцепившись тонкими белыми пальцами в перила и до боли закусив губу.
— Жоюнь, иди за мной. Кухарка Чжан, завари-ка чаю из миндаля и снежного лотоса.
Ресницы Линь Жоюнь дрогнули, и она, нехотя подчинившись, поплелась следом.
Комната Лян Цю была самым большим люксом в семействе Цинь. Глава дома, Цинь Фан, скончался пять лет назад от болезни, и теперь в семействе Цинь всё решала Цинь Ели. Однако вместо того, чтобы выгнать Лян Цю — женщину, разрушившую брак её родителей, — Цинь Ели сохранила за ней все привилегии второй госпожи. Жизнь Лян Цю стала даже более роскошной, чем при жизни Цинь Фана. Истинная причина этого была Лян Цю прекрасно известна.
Все слуги в доме видели, что Цинь Ели неравнодушна к Линь Жоюнь, поэтому в глаза выказывали им обеим глубочайшее почтение и не смели проявлять ни малейшего пренебрежения.
Кухарка Чжан принесла заваренный миндальный чай, и молочно-белый напиток с тихим бульканьем полился в чашки на серебряном подносе. Как только она вышла, Лян Цю достала ярко-зеленое платье с V-образным вырезом и протянула его дочери. Линь Жоюнь сделала шаг назад и отвела руки за спину, демонстрируя решительный отказ.
— Жоюнь, всему есть предел, — Лян Цю холодно приподняла веки и приказным тоном добавила: — Иди надень платье и как следует погуляй с Ели.
Взгляд Линь Жоюнь скользнул по шелковой ткани, а когда она снова подняла глаза на мать, их уголки повлажнели:
— Мама, я не пойду на прогулку с Ели и уж тем более не собираюсь с ней помолваться.
Лицо Лян Цю резко изменилось:
— Что ты сказала? Ты хочешь отказать Ели?
Линь Жоюнь без колебаний кивнула. Выражение лица Лян Цю исказилось от ярости, но она всегда умела держать себя в руках:
— Доченька, теперь в семействе Цинь заправляет Ели. Она не выставила меня, старуху, за дверь только ради тебя. Она любит тебя, поэтому и ко мне относится с таким уважением.
— Но ведь это всё равно не наш дом, — в глазах Линь Жоюнь промелькнула едва уловимая горечь. — Мама, Дядя Цинь ушел пять лет назад, почему мы до сих пор здесь остаемся? У нас есть руки и ноги, мы можем сами себя прокормить, зачем нам, словно паразитам, цепляться за семейство Цинь?
— А куда нам идти, если не в семейство Цинь? — Лян Цю холодно усмехнулась. — Жить с тобой в двадцатиметровой социальной квартире и питаться три раза в день пустой лапшой?
Она взяла чашку и изящно отпила глоток, оставив на краю след от помады.
— Доченька, ты знаешь, что этот миндальный чай, который я пью сейчас, собран с деревьев, растущих на высоте двух тысяч метров? Такие вещи не всегда купишь даже за большие деньги.
Она покрутила чашку в руках:
— Я привыкла к такому чаю. Как ты думаешь, смогу ли я пить тот дешевый миндальный порошок по цене в несколько десятков юаней за килограмм?
Линь Жоюнь с разочарованием опустила длинные ресницы. И правда, она привыкла к шелкам и деликатесам, к тому, что за ней всегда прислуживают — как она сможет терпеть нужду? Если бы мать была способна на это, она бы не бросилась в объятия Цинь Фана, едва успев похоронить своего прежнего мужа.
— Хорошо, если хочешь оставаться в семействе Цинь — оставайся, — Линь Жоюнь молча сжала подол юбки и отчетливо, по слогам произнесла: — Но я никогда, ни при каких обстоятельствах не стану помолвлена с Ели.
За дверью Цинь Ели, уже переодевшись и собираясь подняться наверх, чтобы дождаться Жоюнь, замерла, услышав этот диалог. Её рука, готовая постучать, застыла в воздухе.
— Да как ты смеешь! — Лян Цю окончательно потеряла самообладание и, дрожа от ярости, указала пальцем на подоконник. — Если ты не помолвишься с Ели, я прямо сейчас прыгну оттуда!
— Мама, почему ты всегда так давишь на меня?
Линь Жоюнь простудилась несколько дней назад во время съемок сцены под дождем, и теперь голова начала гудеть от боли. На мгновение перед глазами всё потемнело, и в этот миг, словно вспышка молнии, в памяти мелькнула пара чистых глаз. Нежных, ласковых, но исполненных глубокой печали.
— Жоюнь… Жоюнь… Я вернусь… Подожди меня… Дождись моего возвращения…
Внезапное видение исчезло так же быстро, как падающая звезда. Линь Жоюнь даже не успела разглядеть лицо того человека…
Кто это? Чьи это глаза? Почему они вызывают у неё такую щемящую боль, от которой хочется плакать?
Линь Жоюнь потерла виски:
— Мама, скажи мне… Ты всегда говоришь, что мы с Ели выросли вместе и у нас помолвка, но почему у меня постоянно такое чувство, будто человек, с которым я провела детство, — это не Ели, а… кто-то другой?
http://bllate.org/book/30024/3657334
Готово:
