Цзи Линцянь усадил их за завтрак, а когда Лин Чжаолан услышал, как они заговорили о каком-то юбилее, то поинтересовался:
— Это что, день рождения Цуй Вэя?
Хэ Юньпин ответил:
— Именно. Боюсь, сегодня порог его особняка сотрут дотла желающие попасть на пир.
Цуй Вэй занимал пост министра в Министерстве финансов, а также совмещал должность главы Академии Ханьлинь, и внёс немалый вклад в дело расследования против Дай Чана.
Лин Чжаолан слушал их разговор без всякого интереса и спросил:
— Приёмный отец, ты возьмёшь с собой только старшего брата?
Цзи Линцянь бросил на него косой взгляд и процедил:
— Тоже хочешь пойти? Чтобы натворить мне дел?
— Я, конечно, хочу. Говорят, у министра Цуй в усадьбе есть потрясающий повар, который лучше всех готовит то самое блюдо из оленьих и бараньих языков под названием сожжённое спокойствие.
Хэ Юньпин удивился:
— Ты даже об этом знаешь? Я только слышал о нём, но ради него нужны и оленьи языки, и бараньи — звучит страшно дорого.
Он тоже посмотрел на Цзи Линцянь и заступился:
— Приёмный отец, он просто падок на вкусную еду, пусть сходит перекусить.
Цзи Линцянь хмыкнул:
— Поесть он хочет или у него на уме что-то другое?
Лин Чжаолан поджал губы:
— Да что у меня может быть на уме, просто хочу посмотреть. Не доводилось бывать на таких грандиозных торжествах, так хоть уму-разуму наберусь.
Цзи Линцянь холодно фыркнул, ни капли не веря его басням, но всё же согласился:
— Поесть можешь, но к толпе не приближайся.
В день юбилея перед особняком Цуя не то что протиснуться было нельзя — вся длинная улица заполнилась повозками и лошадями, являя собой поистине впечатляющее зрелище.
Пир накрыли прямо в саду. Внутри возвышалась искусственная гора, журчали чистые ручьи, покачивались стебли изумрудного бамбука и неспешно прогуливались белые журавли.
Вместе с Цзи Линцянем они сначала отправились засвидетельствовать почтение виновнику торжества. Волосы и борода Цуй Вэя почти полностью поседели, однако он держался бодро и энергично, а его манеры и тон были на удивление мягкими и доброжелательными — он походил вовсе не на крупного сановника, а на благодушного старичка.
Лин Чжаолан держал в руках лаковую шкатулку из розового дерева, украшенную золотом и инкрустированную нефритом, на крышке которой был вырезан узор Восемь бессмертных желают долголетия. Он и Хэ Юньпин шагали по обе стороны позади Цзи Линцяня. В саду царило оживление, гости вовсю обменивались бокалами, но в тот миг, когда на них заметили официальные одежды чиновников Сычжишу, вокруг внезапно воцарилась мёртвая тишина.
Цзи Линцянь, чьё запястье обвивали чётки из агарового дерева, сложил руки в приветствии и произнес:
— По устному указу Святейшего Государря мы прибыли поздравить министра Цуя с днём рождения. В этой шкатулке находится преподнесённый им дар.
Когда лаковую шкатулку открыли, на мягком атласе обнаружились чётки числом в сто восемь бусин, изготовленные из агарового дерева и источавшие слабый, утончённый аромат.
Цуй Вэй велел принести их ближе, взял чётки в руки и, бросив взгляд на запястье Цзи Линцяня, осведомился:
— Чётки на руке взрослого Цзи тоже дарованы Святейшим?
— Именно так, — бесстрастно отозвался Цзи Линцянь. — Главные бусины в этих двух чётках были выточены из единого куска красного коралла, принесённого в дань с Южного моря. Всего их оказалось только две, и теперь они у нас с вами.
Цуй Вэй вник в скрытый смысл сказанного, но лицом ни выдал ни единой эмоции, лишь рассмеялся, поглаживая бороду:
— Все мы состоим на государственной службе, а потому изначально происходим из одного корня. Мы обязаны постигнуть все помыслы Святейшего.
На изрезанном шрамами лице Цзи Линцяня промелькнула подобия улыбки, отчего он стал выглядеть ещё более жутко.
Цуй Вэй принял чётки и взмахом руки пригласил гостя занять место. Шум и смех за пиршественными столами то затихали, то возобновлялись вновь, переходя в перешёптывания.
Лин Чжаолан с Хэ Юньпином уселись на местах для младших чинов. На словах он рвался на пир, но теперь сидел как на иголках, не в силах усидеть на месте. Хэ Юньпин цыкнул на него:
— Ты чего во все стороны глазеешь?
— А? Ой, сад тут красиво разбили…
Не успел он договорить, как резко выпрямился и встал.
Лин Чжаолан издали заметил знакомый силуэт, но стоило ему направиться туда, как человек пропал.
Не найдя никого, он был вынужден вернуться той же дорогой. Возле зарослей пионов шумел праздничный стол: дородный чиновник из Министерства финансов Чжань Хун настойчиво преграждал кому-то путь, поднимая чашу и заставляя пить.
Пусть эти люди и были гражданскими чиновниками, но во время прошлогодней засухи в Хэнани они несколько дней подряд препирались из-за выделения средств на помощь пострадавшим, а чиновники из Министерства финансов и вовсе пустили в ход бухгалтерские книги — такое творилось безумие.
Лин Чжаолан не удержался и остановился посмотреть, как вдруг его воротник сзади натянулся, и перед ним возникло лицо Хэ Юньпина:
— Не шатанись где попало, сиди на месте.
Зрелища не вышло, человека он тоже не нашёл, и еда разом потеряла для Лин Чжаолана всякий вкус.
Хэ Юньпин бросил на него взгляд:
— Это их личные счёты, чего ты вечно лезешь вперед?
— Так личные счёты — это же самое интересное, — возразил Лин Чжаолан. — Будь это наши счёты, мы бы с ними не здесь встретились.
Хэ Юньпин зыркнул на него:
— Тебе бы лишь языком трепать.
Глаза Лин Чжаолана снова забегали по сторонам, и он спросил:
— Что у них за личные счёты, раз они решили разобраться с ними прямо здесь?
— Долгая история. Чжань Хун любит собирать коллег на попойки; у него есть кое-какая отцовская земля, деньгами он не сорит, но человек щедрый, и друзей у него хватает. Вот только один человек наотрез отказался иметь с ним дело. Его затащили на пир силой, но он не сделал ни глотка вина и вдобавок сжёг одну из картин Чжань Хуна, так что с тех пор тот затаил на него смертную обиду. А теперь видит, что человек скатился на дно, как тут упустить шанс поиздеваться?
Лин Чжаолан удивился:
— Ничего себе, и кто же это?
Хэ Юньпин многозначительно протянул:
— Ты его знаешь.
Лин Чжаолан, бесцельно ковырявший палочками в пиале, замер, снова посмотрел на тот стол и произнес:
— Вряд ли. Он… со всеми держится очень учтиво.
— Это сейчас. А раньше сколько людей уходили от него несолоно хлебавши! В те годы Святейший даже наградил его восьмисложным указом.
— Какими это восемью иероглифами?
— Горделив и необуздан, поистине отвратителен.
Наконец заметив среди толпы половину чьего-то силуэта, Лин Чжаолан какое-то время ошарашенно смотрел на него, а затем вдруг бросил:
— Как жаль.
Хэ Юньпин кивнул:
— Кто бы мог подумать, что всего за несколько лет он опустится до такого.
Лин Чжаолан больше не мог усидеть на месте. То, что он назвал жалостью, имело совсем не тот смысл, который вкладывал в это слово Хэ Юньпин.
Как же жаль. Он ведь никогда прежде не видел Чжу Цинъюя таким.
Кубок Чжань Хуна уже поднесли к самым губам, но Чжу Цинъюй лишь скривился от отвращения, однако отступать не стал. Холодно глядя на обидчика, он произнес:
— Министр Цуй уже особо милостиво освободил меня от обязанности пить. Неужели ты непременно хочешь устроить беспорядок на юбилее старика Цуя?
— Не пить? Странно как-то получается. Даже персиковое вино переименовали в твою честь, а тебе пить нельзя? — агрессивно наседал Чжань Хун. — Раз уж ты знаешь, что это день рождения старика Цуя, не порчи праздник.
Чжу Цинъюй взмахнул рукавом и сбил чашу на землю:
— Мои нынешние дни не сравнятся с прошлыми, но чиновник Чжань вступил в должность на пять лет раньше меня, а выдержка у него отменная — за столько-то лет ни капли не изменился. Интересно, не продолжаешь ли ты по-прежнему зазывать в свой особняк блудниц, устраивая под видом пиршеств развратные оргии?
— Ты! Да что ты мелешь!
Чжу Цинъюй задрал подбородок:
— Это ты тогда умолял меня тысячей разных способов, и только поэтому я соизволил прийти в твой особняк на пир. К тому же я сжёг собственную каллиграфию — какое тебе до этого дело?
Он обвел взглядом присутствующих и неожиданно усмехнулся:
— Стоило мне отказаться от участия в твоих попойках, как ты начал искать поводов придраться. Те же, кто пьрует с тобой вместе, судя по всему, просто боятся властного нрава чиновника Чжаня и вынуждены разделять с ним эти утехи.
Злорадные взгляды вокруг мгновенно спрятались. Лицо Чжань Хуна побагровело от гнева, он схватил кувшин с вином, намереваясь запустить им в обидчика, но, вспомнив, что находится далеко не в самом простом месте, с досадой опустил руку.
Чжу Цинъюй оттолкнул его и, проходя мимо, слегка замедлил шаг:
— Отправляясь чествовать старика Цуя, следовало бы сперва омыться.
Пройдя быстрым шагом еще несколько чень, он наконец отыскал безлюдный уголок, прислонился к стволу сливы и застыл, а на его лице проступила тень изможденной усталости.
В этот момент раздался смех, и Лин Чжаолан, перешагнув через лунную арку в стене, тихо произнес:
— Какая грозная у тебя стать.
Напряжение в теле Чжу Цинъюя мгновенно спало, и он самокритично хмыкнул:
— Смешно, правда?
Лин Чжаолан неотрывно смотрел на него, и его глаза сияли:
— Потрясающе! Я уж боялся, что он полезет на тебя с кулаками, а ты так отделал его словами.
— Он не смеет, — Чжу Цинъюй потер переносицу.
— Ты злишься? — Лин Чжаолан подошел ближе, чтобы получше разглядеть его.
Улыбка Чжу Цинъюя вышла горькой:
— Я знал, что так будет. Скатившись до подобного положения, трудно избежать насмешек.
Сердце Лин Чжаолана бешено колотилось. Прежде, когда Чжу Цинъюй разговаривал с ним, в его тоне всегда проскальзывали учительские нотки.
В те дни он кланялся до земли и соблюдал все правила ученического ритуала. Всякий раз при встрече Лин Чжаолан непременно приветствовал его как подобает ученику. За два долгих года они оба привыкли именно к такому общению.
Но теперь всё изменилось, они держались на равных, словно друзья.
Лин Чжаолан сам не заметил, как вырвалось:
— Как же мне хочется увидеть тебя прежнего.
Чжу Цинъюй усмехнулся:
— Хочешь посмотреть на меня язвительного и зарвавшегося? Наверняка это зрелище вызывает отвращение.
— Это они так говорят, или ты сам о себе думаешь?
Порыв ветра принес с собой вихрь снежных крупиц вперемешку с лепестками сливы, которые осыпались ему на голову. Чжу Цинъюй поднял лицо, ощущая прохладу, и ответил:
— Какая разница.
— Ты был слишком ослепителен, все они ненавидели тебя.
Чжу Цинъюй посмотрел на него, внезапно улыбнулся и произнес:
— Пожалуй.
Лин Чжаолан шагнул еще ближе, так что их плечи почти соприкоснулись, и негромко проговорил:
— Мужчины — существа жутко мелочные.
Чжу Цинъюй покосился на него, едва заметно улыбнулся, легко хлопнул по плечу и бросил:
— Возвращайся.
С этими словами он развернулся и зашагал прочь, но Лин Чжаолан внезапно потянул его за рукав, и его ледяные пальцы скользнули между чужих пальцев, тут же разомкнувшись.
На ладони осталось ощущение приятной прохлады. Чжу Цинъюй разжал руку и увидел на ней лепесток сливы, усыпанный крупинками снега.
На следующий день после окончания банкета Лин Чжаолана перевели обратно в Сычжишу. Приближался день зимнего солнцестояния, и Святейший собирался покинуть дворец для проведения предковых жертвоприношений, из-за чего и внутри дворца, и за его стенами несколько дней царила суета.
Вечером того дня выдалось наконец свободное время, и Лин Чжаолан забрёл в Храм Шэндэ, где знакомый мастер с радостью помахал ему рукой. Сделав круг поодаль, он всё же не удержался и спросил:
— А взрослый Чжу разве не пришел?
— Взрослый хворает, его уже пару дней не видать.
Лин Чжаолан давным-давно разузнал, где тот теперь живет: его новое жилище оказалось гораздо ближе к императорскому городу, не то что прежнее, до которого едва ли не из Чанъани выбираться приходилось. Правда, в округе селилось немало чиновников низших рангов, место было оживленным и пестрым.
Поэтому лишь когда сумерки сгустились и на улицах почти не осталось прохожих, он как бы невзначай прошел мимо дома семьи Чжу.
Дверь отворила пожилая женщина с проседью в волосах, но с живым блеском в глазах и высокой переносицей. Пока она говорила, взгляд ее так и метался по сторонам — по одному ее виду можно было догадаться, что она приходится матерью Чжу Цинъюю.
Лин Чжаолан представился подчиненным взрослого Чжу и заявил, что пришел навестить больного. Чжу Ланьчунь провела его через двор и проводила в флигель на восточной стороне.
Чжу Цинъюй полулежал на постели, прислонившись к изголовью, а рядом, освещая книгу, горел светильник. Отсветы пламени падали на его подбородок, очерчивая мягкую тень и оттого еще сильнее подчеркивая исхудалость лица.
Чжу Ланьчунь явно собиралась высказать гостю пару упреков, но при чужом человеке лишь раздраженно зыркнула на сына.
Увидев Лин Чжаолана, Чжу Цинъюй ничуть не удивился и лишь произнес:
— Уж темно, дорога плохая, навестил — и ступай обратно.
http://bllate.org/book/32647/3990791
Готово:
