И всё же он не считал, будто радуга — это подарок для здоровых людей…
В этот момент вышла и младшая сестра Янцзинь. Обратившись к ним, она сразу же произнесла:
— Она уходит.
Дэцзи держалась спокойно, без дневной испуганной суетливости — просто и безмятежно, словно говорила о том, что хочет поесть.
Её волосы растрепались, бирюзовые подвески в косах качались на волоске, а на почерневшем лице залегла мертвенная бледность. Ей было плохо, хуже некуда.
Но при этом она сохраняла убийственное, безмолвное спокойствие. Казалось, через этот миг она проходила уже бесчисленное количество раз.
— Я верну тебе деньги.
Оплату за медицинские рецепты внёс Доу Танъин, как и расходы на экстренную реанимацию. Доу Танъин покачал головой:
— Изначально я был неправ, умоляю вас, не говорите так.
Он даже сходил купить корзину с фруктами и передал её Янцзинь. Лежащая на больничной койке, она даже приподняться самостоятельно не могла: скрючившись в комок, вся оплетённая трубками, она доживала последние дни. Больничная паллиативная помощь в её положении заключалась лишь в том, чтобы позволить родственникам забрать её домой и завершить оставшийся путь в кругу близких. Однако никто не ожидал, что она всё-таки окажется в больнице.
— Спасибо.
Янцзинь, только что закончившая рвать, слегка приподняла веки; её глаза налились кровью, в уголках губ проступила горькая, исполненная глубокой скорби улыбка.
Доу Танъин произнёс:
— Не за что.
Вокруг больничной койки теснилось столько заботы и сердечной боли — густой, удушающей, от которой Янцзинь не хватало воздуха. Она медленно опустилась назад и закрыла глаза.
Чжоу Юэян, словно просто осматривая эту больницу, заглянула из-за двери. Она осторожно подоставала к Доу Танъину, пытаясь разглядеть ту самую девушку, которую так ожесточённо критиковала. Доу Танъин протянул руку и заслонил ей обзор. Подняв глаза, она встретилась с ним взглядом. Выражение лиц у обоих было далеким от дружелюбного — между ними витало напряжение, готовое перерасти в ссору прямо у больничной койки Янцзинь.
Увидев это, Дэцзи вдруг рассмеялась. Веки Янцзинь слегка дрогнули. Цзи Я вытащила их обеих наружу, и они вышли из больницы. Все трое остановились у угла при входе, наблюдая за снующими туда-сюда людьми.
Цзи Я спросила:
— Ты приходишь сюда любоваться её чужим горем?
— Ну да. Я видела много мертвецов, но мне по-прежнему больше всего нравятся кости живых. Даже такие вот сгорбленные, исхудавшие до обтягивающей кожу кости — в этом я вижу свою эстетику. Хочешь, открою тебе секрет? Больше всего на свете я завидую небесным похоронщикам.
С самого детства она любила людей, и чем больше народу собиралось в одном месте, тем лучше. Но позже, проникая сквозь внешнюю оболочку к самой сути, она поняла: её привлекает то тепло, укутанное в плоть и кости, которого не могли дать родители, — то самое добро, что исходит из чужих бьющихся сердец. И всё же, очевидно, оно присуще далеко не каждому. Ей хотелось доказать, что в этом мире чистые люди даже на уровне костей безупречны. Она знала, что это крайность, но крайность означает абсолют.
— Что ты имеешь в виду?
— Я? Я приехала в Тибет именно за человеческими скелетами. Если на крыше мира расцветают чистейшие цветы, значит, здесь непременно должны жить чистейшие люди. И я ищу кости именно такого человека.
В этот момент как раз вышла Дэцзи.
Она бросила взгляд на Чжоу Юэян, а затем принялась стирать тряпку, чтобы обтереть тело сестры.
— Как ты со своими грязными глазами можешь разглядеть что-то чистейшее в этом мире?
— Давай не будем без повода приплетать весь мир. Ты судишь о чистоте человека по его пустой оболочке. Жизнь — это инстинкт, и ты презираешь человеческие инстинкты, хотя твои собственные кости прогнили, плоть превратилась в кашу, и даже стервятники не стали бы на тебя смотреть.
— Если бы все люди вокруг были такими безупречно здоровыми, как твои мечты, с какой стати тебе надрываться в поисках чёртовой чистой плоти? Внутренняя грязь отражается в глазах. Открою тебе секрет: с такими глазами тебе ни за что не отыскать чистых скелетов.
— То, что я не вижу, не значит, что этого нет. Мне по душе кости той бабушки, что ухаживала за дедушкой, мне нравятся пальцы ног того дворника, что целыми днями убирает улицы. Я вижу самые прямые поступки. Да, я не способна разглядеть чужую душу — это работа владыки ада, моё дело — отыскать саму себя! Чжоу Юэян! Чистота костей, определяемая тобой же, — что это вообще значит? Я — тот человек, кто выносит оценку, мне не нужно твоё мнение, мне не нужно твоё одобрение! Дорогая моя, ты искусна в красноречии и мастерица оправдываться, поэтому я хочу забрать твой язык — ведь он защищает страдания, а мне по душе лишь нечто столь же чистое. Нужно ли мне заглядывать в твою душу? Ничуть. Всё, что мне нужно, — это то самое мгновение.
Доу Танъин прислонился спиной к холодной кафельной стене. Фактура штурмовки впитывала леденящий холод, и его сердце тоже пронзило онемение.
Их разговор вызывал неприятное ощущение. Обе они были высокомерны, невероятно высокомерны…
Его слух был обречён ставить его в положение «низшего», и в его собственном сердце тоже жила своя Чжоу Юэян. Он без устали страшился дискриминации, с которой мог столкнуться, и тех тягот, что уже выпали на его долю, грубо и просто записывая самого себя в разряд пропащих людей.
— Извините…
В этот момент Дэцзи прошла мимо них с термосом в руках и остановилась.
Её нерешительный вид заставил сердце кольнуть от жалости. Чжоу Юэян с чувством вины отвела глаза.
— Я немного подслушала ваш разговор. Это было очень ярко, но в то же время больно, потому что вы обсуждали мою старшую сестру.
Нам обоим стыдно за её грязную болезнь: стыдно за то, что этот недуг несёт в себе позор, и совестно за то, что мы смотрели на неё сквозь призму предрассудков. Но это наши проблемы, а не моей сестры. Ты права: если судить о добродетели и зле человека по его самым простым поступкам… Моя сестра в своё время была в составе первой группы добровольцев, отправленных государством на ликвидацию разрушительного землетрясения в Непале. В те дни она, должно быть, соответствовала твоему определению чистоты. Позже от непосильного труда она упала, до крови стерев ладони… Но ей некогда было даже перевязать их, потому что начался афтершок. И она голыми руками разгребала железную решётку, спасая людей, даже не подозревая, что под завалами скрывалась больница и погребённые внизу люди были сплошь пациентами. А человек, которого она спасла — человек, в крови вцепившийся в неё, — оказался носителем ВИЧ. Тот самый человек, которого она спасла своими руками, и заразил её этой болезнью. Вернувшись на родину, она стала мучиться от череды осложнений. Все отвернулись от неё; родители, не искушённые в грамоте, знали лишь то, что она добрая девочка, но ничем другим помочь не могли. Мне нужно было учиться и зарабатывать деньги, я не могла находиться рядом с сестрой круглые сутки. Наверное, все мы попадаем под твоё определение бессердечных злодеев, у которых сгнили кости и которых даже стервятники не станут клевать.
Ты говоришь, что ищешь чистые кости? Я могу поручиться, что у моей сестры кости чисты — испачкана лишь её оболочка. Её последний вдох позволено будет сделать в Санье, она — хороший человек, который очистится.
Дэцзи по-прежнему держалась невозмутимо. Казалось, такой уж у неё был нрав — безмятежная, неторопливая, ровная, как ручей.
Чжоу Юэян оставалась всё той же — надменной и острой на язык:
— Спасибо, что рассказала мне это и позволила узнать о хорошем человеке. Прошу прощения, наш разговор ранил ваши сердца.
Доу Танъин увидел, как кто-то умер. Кого-то ввезли в морг сбоку, накрыв простыней.
Лама тоже проследовал внутрь, и Цзи Я пояснила, что это небесный похоронщик.
Эту сцену видели все.
Дэцзи посмотрела на дверь морга, затем перевела взгляд в небо и, наконец, встретилась глазами с дрогнувшей Чжоу Юэян. Она произнесла:
— Я говорила это не для того, чтобы услышать твои извинения.
— Я хочу попросить тебя, такую знающую и повидавшую виды…
— Янцзинь хочет остаться в мире людей. Не могла ли ты ей помочь?..
Глава 11. Птицы и собаки
Остаться в мире людей?
Трое переглянулись.
Чжоу Юэян и вовсе подумала: они ведь не великие целители и не колдуны, как можно удержать в мире людей умирающего человека?
Доу Танъин уже слышал эти слова.
В общем, Чжоу Юэян замахала руками и призналась:
— Я — таксидермист. Ещё могу залить формалином только что усопшего, но как удержать кого-то в мире живых?
Дэцзи только собралась что-то ответить, как из соседней палаты выбежал сосед по койке и закричал, что у Янцзинь горлом пошла кровь.
Чжоу Юэян тоже бросилась следом за всеми.
Доу Танъин и Цзи Я остались стоять на месте, переглянувшись безмолвно.
Это ощущение было сродни той терпкости, которую невозможно описать словами, сколько бы ни перечитал философских книг и трудов о жизни. Она расползалась по самому дню сердца — мягкая и мучительная.
Толпа здоровых людей беззастенчиво и напропалую рассуждала о смерти, в то время как человек на пороге гибели безмолвствовал пред лицом жизни, затаив дыхание.
Всем им казалось, что они насквозь знают смерть, но на самом деле лишь те, кто лежал внутри, по-настоящему переживали её.
Доу Танъин улыбнулся, находя эту сцену по-своему занятной.
Посреди ночи Янцзинь пришла в себя. Рядом с ней сидел только Доу Танъин. В её заторможенном взгляде читалось отстранённое непонимание, а в белёсых глубинах глаз догорал последний отсчёт угасающей жизни.
Она ничего не говорила, лишь мягко и неотрывно смотрела на него, и в её глазах мелькнула искра жизни — казалось, в зрачках забрезжил слабый свет. При этом она оставалась тихой, неизменно тихой.
— Дэцзи ушла купить тебе еды, я посижу здесь с тобой.
Доу Танъин не знал, понимает ли та китайскую речь, но всё равно заговорил.
Она кивнула, воздержавшись от слов, и попыталась улыбнуться, но, видимо, осознав, как жалко выглядит её измождённое лицо, с заминкой смущенно опустила взгляд. Доу Танъин улыбнулся и ответил ей мягким взглядом.
Чжоу Юэян сидела в ногах кровати, но зрение Янцзинь уже не позволяло ей разглядеть многое.
— Почему ты хочешь остаться? — прямо спросила Чжоу Юэян.
Стояла глубокая тишина, и Янцзинь следовало бы дать отдохнуть, но та всё же заговорила: у изголовья её кровати стояла старая фотография, где она, лихо гикая, погоняла лошадь на скаку, а рядом — общий снимок перед отправкой на спасательную операцию: она стояла в первом ряду, присев на корточки и прижимая к себе собаку. Всё это было шесть лет назад, в прошлом. С тех пор как она заболела, её больше никто не фотографировал.
Янцзинь медленно вернула взгляд на собеседницу, и голос её звучал зыбко, точно сорвавшееся с места и неспособное опуститься на землю пёрышко, которое готово было в любой момент унести ветром:
— Я… люблю это место.
— Я люблю… людей.
— Я… не… хочу, чтобы… меня съел… орёл.
— Я хочу… остаться в… мире людей, всегда… всегда…
— Но ведь ты ездила в монастырь Санье. Я слышала, что душа человека после смерти обретает пристанище именно там. Разве ты делала это не для того, чтобы твоя душа обрела покой?
— Я делала это…
— Чтобы договориться с владыкой… Цзы… Маже… можно ли… не приходить… забирать… мой последний вздох? Я хочу ещё немного… посмотреть на людей и на эти места. Я… не хочу так… быстро… улетать с… орлом.
http://bllate.org/book/32707/3999510
Готово:
